28.07
0
0
Проснувшись утром после беспокойного сна, я обнаружил, что превратился во что-то, что уже не было человеком.
Нет, человеком, в некоторой степени, я остался, но за моей спиной я ощутил огромные, белые крылья, да и в душе я почувствовал нечто новое, что лишь иногда чувствовал влюбляясь, созерцая красоту искусства, природы...
Эти смутные чувства словно бы впервые оплотнились и стали прорастать наружу.
Но давайте вернёмся не к истоку пробуждения, а к не менее мистическому действу: к моменту засыпания.
Вы задумывались о том, как вы засыпаете, в какой позе?
Я люблю засыпать на животе. Слышал, что это много говорит о характере человека, его страстности, ранимости и некой тайной мечте устремления к чему-то запретному.
Я бы сказал, что я любил засыпать в миссионерской позе сна, нежного и медленного проникновения в сон, когда ты лицом к лицу со своим сном и мечтой, когда ты чувствуешь дыхание сна на своём лице.
У женщин эта поза сна выглядит несколько более пикантно: они словно бы находятся в позе инфернальной наездницы сна: правое колено нежно приподнято вверх, и похоже на бледное крыло, словно бы ищущее стремя сна; потом поза меняется, и уже ласково вырастает левое крыло: справа - смутно белеет на простыне отпечаток правого крыла, словно тень от крыла, разрезающего волны ночи.
Насколько я знаю, эта поза сна в мусульманстве считается греховной: так спят грешники. Забавно...
Хотя, во время сна, если кинематографически перемотать вперёд, мои беспокойные позы сна были самыми разнообразными, странными, словно бы тело проходило за ночь все стадии существования, от зачатия и невесомого плавания доверчивым "космонавтом" на спине, кролем в водах ночи, до позы грустного, озябшего эмбриона ближе к утру.Итак, руки сна тепло сомкнулись у меня за спиной, прижав меня к себе, поцеловал в губы крепко-крепко, и я закрыл глаза, как это делают обычно при поцелуе, чтобы целовать не столько любимого человека, но ветер и ночь, карий шум листвы, что вас окружает какой-то ласковой и живой атмосферой любви, словно бы любимый человек является стрелой с наконечником-сердцем, а мир - его сладостным оперением.
Сердце к сердцу, уста к устам...
Сердце любимой так сладостно, блаженно близко к твоему сердцу, что словно бы проникло к тебе в грудь, и вот, луч стрелы, что зовётся любовью, незримо торчит из груди, и оперение, бледные руки любимой, блаженно трепещут лёгкой, тёплой рябью на ветру ночи, и ты ощущаешь этим оперением нежный вес мира, светлую тяжесть и боль мира, вон того дерева, вон той грустной прохожей в очках, вон той улыбчивой, застеснявшейся звезды...Сон сомкнул за моей спиной свои ладони, и словно бы начал в своей небесной страсти разрывать мою спину ногтями, поцелуй сна медлил, мне не хватало дыхания, хоть у нас было одно дыхание на двоих.
В какой-то миг, мой сон, в своей нездешней страсти, мой ангел сна, прокусил мне нижнюю губу, я изогнулся всем телом, вскрикнул и открыл глаза, и ощутил у себя за спиной какой-то тугой и бледный шелест, какой бывает у тополиной листвы на заре под ветром.
Казалось, что кто-то забрался ко мне на спину и чего-то ждёт, еле сдерживая улыбку.
Что-то родилось из моей спины, струйка крови алой веточкой текла по моему плечу...
Ощущение, скажу вам, не из самых приятных: страшно было повернуть голову и увидеть... что увидеть?
Эта неизвестность была хуже всего. В конце-концов, кто-то, кто был у меня за спиной, не выдержав - я спросил у него: кто ты, скажи мне? ты смерть? Демон, или Ангел? , - улыбнулся, и белоснежное крыло, райским мостом свесилось у меня из за спины яркой дугой и участливо заглянуло мне в лицо; крылья улыбнулись - правое крыло опрокинуло две книги на столике: Флобера и Кафку, - а потом и рассмеялись, затрепетали каждым пёрышком, словно небесной листвой.И за какие грехи, или добродетель, мне эти крылья?
Вроде бы особо не грешил, да и за грехи, вроде бы не наказывают крыльями.
Грех... странное слово: само слово греет, реет над жизнью, и жжёт.
Но Перси Шелли в "Лаоне и Цитне" писал: для чистых, чисто всё...
Нет, грех тут ни при чём. Да и не думаю, что ангелы смотрят на человеческие пороки как мы, люди.
Так, сверкают тела, соцветия рук и губ, сливаются в нечто пламенное, и лишь жаркие, бледные ладони вырываются слепыми мотыльками, словно язычки огня, и лижут мрак и свечеревший воздух: за светом не видно греха.
Правда, главное, чем гореть. Если любовью и нежностью - то огонь страсти и ладони касаются неба.Однажды я шёл мимо парка,и увидел как в воздухе над солнечной рябью листвы танцуют и целуются карими крыльями мотыльки.
Если бы я присмотрелся к их любви человеческим взглядом, то увидел бы в них порок и похоть.
А так... для них не было запретов в любви, а значит, им нечего было нарушать.
Я тогда ещё подумал, что вот если бы первые люди в раю порхали огромными, сизокрылыми мотыльками среди листвы и цветов, не помня себя и бога, но живя лишь любовью и миром, и с их исполинских, как ночь, крыльев, срывалась бы пыльца первых звёзд, то грехопадения не было бы.
Бог не мог не знать, что положив предел свободе, любви, установив, темно очертив грань запрета, он этим впервые очертил границы ада, пока ещё незаселённого, девственно-нежного, дикого.
Эта черта - сам Бог. По сути, до всего этого бога не было. Он был пантеистически, любовно слит с миром, но как только он положил предел человеку, свободе - он стал богом людей, он пал вместе с человеком, раньше человека, противопоставив себя миру, и теперь, в муках, один ищет во тьме мира - бога, другой - человека ( как и в повести Кафки, бог этим актом словно бы вышел на пенсию 7-го дня творения)Богу просто было важно, чтобы его трепетали, знали о нём ( он ведь пал раньше человека, и возможно, это был его крик, этот абсурд Древа Познания, это всё, что он мог сделать, чтобы его заметили, пусть и в бездне веков, в метаморфозах превращения "человеческого".
Да, эти актом он впервые отделил себя от мира, слово - от любви, создав свет и... тень, и человек бессознательно захотел познать бога, воссоединив эти понятия, их мучительную раздробленность: он захотел всё вернуть к истоку, где бог, человек и природа - неразделимо и блаженно слиты.Подойдя чуть ближе к слиянию мотыльков, я подумал, что в объятиях мотыльков есть нечто ангелическое: эдакий четырёхкрылый ангел, у которого на твоих глазах от любви, в бледной пульсации спирали возрастающей скорости, цветут и множатся крылья.
Коснувшись этого пульсирующего, карего клубка нежности, кувыркающегося в небесной, синей, колкой траве вечернего воздуха, я совершил... грех, и моё человеческое вмешательство, разбило их рай любви, и мотыльки в ужасе разлетелись, и один из них угодил в солнечную паутинку.
Небесная гладь воздуха была чиста, как поверхность спокойной реки, капнула первая звезда, и словно бы рябь звёзды и солнца грустно прошла по миру разводными кругами паутины...Паук, словно сторукий демон, с крестом на спине, похотливо набросился на мотылька, и стал оплетать его сверкающими нитями, словно бы разматывая шёлковый клубок солнца, отчего оно становилось всё меньше и тише светило...
Но, странно: эти тёмные, сладострастные ласки паука, это нежное шибари среди неба и звёзд, не вызывало во мне отвращения и гнева, наоборот, в этом я видел всю ту же любовь, пусть и падшую: паук нежно пил мотылька, пил солнце, словно бы томясь по нему и не зная, как иначе его вобрать в себя, чтобы вновь обрести крылатую нежность в душе.
Флобер однажды заметил, что на его художественной совести есть лишь один тяжкий грех, лишающий его сна: в "Мадам Бовари" стоят рядом два существительных в родительном падеже: "венок из цветов апельсинного дерева" (une couronne de fleurs d'oranger )
Подобным грехом для меня были вот эти мотыльки и паук, точнее, их эстетически неправильное расположение в небе, среди звёзд.Право, бог - определённо стилист, похлеще Флобера.
Мы даже и не замечаем этого греха, а Флобер - видит, создаёт этот грех в той же мере, в какой бог создаёт своё грех с Древом Познания.
Флоберу нет дела до мучений Эммы, сиротства её сына, крестьянина с поломанными ногами... его волнует - "апельсиновое дерево".
Как это похоже на бога! Его не волнуют дальнейшие века безбожия, Холокоста, Хиросимы, Инквизиции... его волнует "яблоневое древо познания". Бог в этом плане первый абсурдист в мире, и у него, возможно, учился Кафка.В детстве мне представлялся абсурд этого древа так: детская, безопасная комната с цветами и мотыльками на обоях, с жёлтыми апельсинами, похожих на маленькие, счастливые солнца.
Всё в этой комнате оббито мягким, чтобы ребёнок не ушибся, и вдруг, ребёнок, улыбаясь, переводит взгляд на стену, около потолка, а там, где замер мотылёк на солнцем, вколочен огромный чёрный гвоздь - зачем?
На этом гвозде и повесится можно, и... вколотить его в тело бога на кресте.
Чуть позже, читая Кафку, мне до безумия ярко представилось всё происходящее в "Превращении" гротеском грехопадения, расчеловечивания.
Отец Грегора - оставил работу, и всё легло на хрупкие плечи сына.
Бог тоже завершил работу на 6 день, всё легло на плечи Адама и Евы.
Фактически, Адам - первый кафкианский персонаж.
Он чувствовал, что обременяет своим существованием бога, который от него чего-то требует, он ощущал в этом древе некую ценность вне бога, и тайно стремился к ней - Евой ( ибо они были одним платоническим, андрогинным целым: возможно, что в "Превращении" выражена эта метафизическая трагедия гендерной раздвоенности, отверженности от семьи и мира, законов природы).
И вот, как в повести Кафки, где отец бросил в преображённого Грегора яблоко, бог словно бы тряс древо познания, тряс женским любопытством, осенним ветерком, томлением грядущего: Евой.
Адам вкусил сладкую, запретную плоть мира, и, как сказал блаженный Августин, нарушил этим все 10 заповедей, включая главный - гордыню, и этим он отпал от бога ( как и бог от человека, т.к. гордыня не позволила ему признать вину за несовершенное, ибо ещё ребёнок, создание, которое влеклось к неведомому).
Так Адам утратил целостность образа и подобия божия: он сначала умер как муж Евы, предав женщину, всё свалив на неё, потом, умер как сын божий, свалив всё на бога-Отца, взрастившего Древо Познания, и, наконец, умер как человек, познав себя, увидев себя обнажённым до сияния смерти и спрятавшись от бога, стыдясь своего метафизического оголения в той же мере, в какой Грегор, стыдясь своей обнажённой потусторонности преображения, спрятался от родителей под кровать.
Грегор тоже прошёл эти степени смерти, как и Адам: сначала он был предан матерью ( природой) и отцом ( богом), и умер как сын, потом - предан сестрой, и умер как брат, и, как итог - умер как человек, личность: фактически, в превращении Грегора встретились бог и человек, в свой падшей ипостаси уже не "маленького человека", как у Достоевского, но маленького, жалкого, дрожащего существования: это всё, что осталось в безумном мире от человека и бога, обнявшихся в трепете страха.Так неужели, повесть Кафки - это богоборческий порыв, укор сыновий Богу-Отцу, человечества, доведённого до состояния бесчеловечного, безличного, строящего свои муравейники социализма и капитализма, где Человек заперт в унылых комнатушках и быте, забыв о бытие?
Безмолвные небеса стали в итоге обрастать нечто хитиновым, и пауки Достоевского, переловили ангелов, словно звёздных мотыльков.
Человек у Кафки бросил последний вызов богу: он осознал себя обузой для бога и мира, и... приговорил себя к казни, к превращению, последнему, смертному.
Только представьте: настаёт конец света, бог с ангелами, во всей славе своей, в грозовом, просиявшем облаке, сходит на землю судить человечество, как и Грегор, ставшее человеком в футляре, в хитиновом панцире равнодушия, небоскрёбов, корысти, отчаяния... прикладывает к коллективному виску тёмный холодок пистолетного дула, и..
Что бы посмотреть на этот ошарашенный, растерянный взгляд бога и крылья ангелов, замерших в воздухе возле багрового солнца, продолжая время от времени нервически "моргать" крылом, многие из нас согласились бы стать верующими...Но что-то увлёкся, простите: это всё мои крылья, они влекут меня в тёмные небеса.
Так вот, за что мне достались мои крылья? За мою добродетель?
Да, спас котёнка, застрявшего под мостом над речкой, рискую жизнью, не умея даже плавать; да, вступился за девушку, когда к ней вечером в парке пристали подонки; да, не умею ненавидеть и держать на кого-то зло, люблю любить, люблю людей, природу...
Но это делают многие, почему же крылья - мне?
Что любимая скажет, когда вернётся? Что на работе скажут? Да бог с ней, с работой, из дома то выйти - стыдно, нескромно!
Да и друзья атеисты засмеют: поссоримся мы самым нелепым образом.Что интересно, осмотрев внимательно крылья, я обнаружил, что все живописцы Возрождения, безбожно ошибались, наделяя ангелов крыльями обычных птиц ( у Фра Филиппо Липпи я однажды даже заметил за плечами ангела - крылья куропатки! Более того, Боттичелли, Да Винчи, выступили в роли Доктора Моро Герберта Уэллса, жутковато спаривая нечто небесное с человеческим.
Лишь у нежного Фра Анжелико было интуитивное, смутное понимание истинной природы крыльев ангелов).
Оказывается, перья крыльев похожи на нежнейшую, небесную чешую, которая буквально дышала и меняла переливчатый цвет в тон моих мыслей ( более того, когда я приложил к ним ухо, они ласково пели на незнакомом, неземном языке, словно листва райского, вечернего сада).
Я бы даже сказал, что перья - были зримой эманацией прорастания мыслей в мир: в моменты томления любви, крылья дышали сиреневым цветом. В моменты печали - были карими, а когда я взял в руки томик Набокова - оперение задышало голубоватым, а с краешку - лиловато-зелёным, и было похоже на газовый цветок конфорки, к которой поднесли в медной ложечке растопленное, словно древесный, яблоневый клей, сердце: всё это было похоже на окрас бабочки Orpheus Orion.Набоков писал, что герою "Превращения" были дарованы крылья, но он просто не успел ими воспользоваться, или... не смог: яблоко, брошенное отцом в спину жука, ранило крылья.
Крылья - образ свободы, уязвлённой плодами познания.
Сможет ли человек вынести свободу, на которую он способен? Крылатая бездна...
Нет, человеческое тело ещё не приспособлено для огненной свободы мысли и чувств.
Да и Грегор в своём падшем образе пятищегося существования к тёмным, бесчеловечным, хтоническим истокам жизни, не обрёл бы свободы, а вот умерев... он обрёл настоящие крылья и новую, сверкающую телесность плоти: в некотором смысле, Грегор - это первый великомученик и святой в церкви Природы, в царстве животных и растений.Вроде бы я не умирал в последнее время... Может, внутри меня что-то умерло?
Грустным ангелом я сидел два дня и две ночи у окна и на третий день, решился выйти на улицу.
Старушки у подъезда, замерев на миг, ошалевши, стали креститься..
Две девушки в саду, забавно хихикнув, спросили, настоящие ли крылья, не с вечеринки ли я возвращаюсь, и просили потрогать.
Касаясь тугой, цветущей напряжённости тёплого крыла, улыбки с их лиц куда-то пропали, словно бы соскользнув к их рукам, робко, с какой-то тактильной улыбкой касаний исследующих моё нежно распрямляющееся крыло.
В каком-то смысле, это можно было было бы назвать эрекцией крыла, только с той разницей, что обычного возбуждения, с его темно пульсирующими мыслями, у меня не было, но было какое-то небесное, синее желание полёта, вызванное не вожделением, но чистыми мыслями о женщине, её душе, и, как следствие, желании воспарить с нею в небеса, закружившись среди сиреневой нежности стратосферы... словно на поле, покрытому звёздной росой.Странно, вроде и не верю в бога, но в церковь меня потянуло, словно бы в человеке есть нечто, что верит не столько в бога, сколько в небо.
Церковь представилась мне в новом виде, словно и с ней произошло превращение, как и вообще с миром: раскачивающиеся колокола, казались мне карими клювиками, выглядывающими из своего гнезда, глотая синеву: вечер слетел к церкви вороном, и кормил птенцов червечками первых, нежно дрожащих звёзд.
Во всём этом было нечто божественное, как и в платках женщин на головах, словно коконах, из которых ласково рождалось в мир белое крыло молитвенно улыбающегося лица.
Во всём этом, в улыбке лиц, листвы и солнца, был не бог, но любовь - бог, на голубом языке оригинала, без антропоморфной примеси вольного переводчика - человека.
Бог был везде, бог был жертвенно и тепло разлит во всём мире, бог, умер как бог, и воскрес красотой и любовью.Зайдя в церковь, встав перед иконой с каким-то ангелом, преклонившим колени перед женщиной в голубом, мои крылья светло расплескались за плечами, и я опалил их о зажжённые свечи.
Перья на крыльях, тлели и светились в дрожащем сумраке, и были похожи на новые, не то адские, не то райские свечи любви.
Прихожане в страхе стали выбегать из церкви; мотыльки лиц - разлетелись, разорвав коконы платков.
Священник, с крестом на груди, прошептав что-то на старославянском, потом, на греческом, а потом на русском, с оскоминкой мата, выпучив глаза и расставив руки, - как если бы он стоял на воротах в Царствие небесное, - выгнал меня из церкви, кинув чем-то напоследок мне в спину ( оказалось, это был смартфон Apple предпоследней модели).Пришлось вернуться домой. Я шёл по вечерним улицам парка мимо сада, в котором чему-то улыбающийся садовник стриг кусты сирени: я думал о Ходасевиче, звёздах... крылья грустно волочились по земле, словно в стихе "Альбатрос" Бодлера.
Редкие прохожие смеялись мне в лицо, двое мальчишек, со смехом, наступали волочащееся карее крыло, и тогда моя походка, грустно заикалась.
Одна милая девушка в очках с апельсинами в кулёчке, участливо приблизилась ко мне, ласково погладила меня по крылу, что-то тепло, улыбчиво и непонятно, словно бы она была иностранкой, шепнула мне в ухо, и тут же, исподтишка вырвала у меня перо, и крыло закровоточило, закапало... ( было чувство, что она не перо вырвала, а всадила "перо" мне под ребро, чуточку со спины).Заперевшись дома, я открыл в звёзды и мир окно, забрался на подоконник, и уже хотел... из окна ниже, доносилась мелодия фортепиано: Бах - G Minore.
Впервые в жизни я не понимал красоты музыки; она казалась мне совершенно чуждой и даже страшной в своей животности, как бывает страшным ночное море, если тыс ним наедине, если оно тебя окружает звёздами наверху, и звёздами, отражёнными в море.
Среди звёзд что-то проплыло, робко коснулось тебя... так нежно порой не касается и рука любимой, но как же это мучительно, жутко, словно бы сама бездна тебя коснулась, поцеловала!
Но, странно: нечто музыкальное было во всём этом вечере, в нежно ворочающихся камушках-голышах человеческих лиц и тёмном прибое листвы высокого вяза, в проплывающих за окном милых птицах...
Захотелось воспарить всей этой роскошью вечера, а не собой!
Я чувствовал голод - не ел уже 3 дня, - но чувствовал ужас отвращения к привычной еде, этой вспоротой и расчленённой музыке милых зверей и растений: открыл холодильник, и упал в слезах на колени, закрыв чёрными крыльями лицо - из какого-то загробного, дымного холода, на меня печально смотрела распятая и смолкшая природа.
Походив по комнате, завернувшись в крылья, словно в байронический плащ, я выдернул лиловое перо и написал кровью стих:На слепых коленях губ
Я стоял в ночи безмолвной.
Целовал руками грудь,
Твой живот - алтарь любовный.
Крылья тлели в бледной тьме
Простыней, спины минорной...
О, душа моя, поверь,
Я не ангел, я - влюблённый!
Просто жизнь ножом прошла
По спине, по сердцу, слову...
Просто кровь искусства шла
Из лопаток, рук бессонных
Ты прости меня, жена,
Превратился я, в томленье,
По тебе, по небесам,
Что в глазах твоих, замглевших.
Руки шепчут Mal du Fleurs,
Губы - видят тело в мраке.
Простыня крылом цветёт
За плечом твоим, над раной...
Вернулась любимая... Знаете что странно?
Она даже не удивилась, увидев меня, грустно пошутив, что хоть нет рогов, и обняла.
Мы с ней сидели на кухне. На плите, на синем огне, закипал чайник.
Робко касаясь пальцами "Комнаты Джейкоба" Вирджинии Вулф, лежащей на столике, я рассказывал ей всё, что пережил за эти дни, что я был как в аду без неё... Она снова меня ласково обняла и прижала к себе.
Обнял её и я, закутав в тёплый кокон крыльев и перенёс её в спальню.
Кокон блаженно и долго пульсировал тихим светом... и, наконец, прорвался, расцвёл как ночной цветок у ласковой пены прибоя простыни.
Художник Павел Челищев, этот Набоков от живописи, однажды написал ангелов с крыльями, растущими из груди.
Его спросили: ну разве ангелы так выглядят? Бред!
А он им ответил: а вы видели ангелов?
Я ощущал на своей груди вздрагивающие, переминающиеся, словно бы дышащие ладони любимой, её слова дышали мне в лицо тем сладким, нежно оступающимся, спешным шёпотом женщины в любви, когда она словно бы целует словами и мыслями, для которых не стало вдруг преград и расстояний, залечивая какие-то незримые раны, она ласкала меня словами, тихо проводя прозрачной ладонью тёплого шёпота по груди, губам, щеке и глазам...
Я пил её слова, целовал её слова в ответ, целовал карее небо её милых глаз, и... голод мой утолялся; её ладони на моей груди - были моими новыми крыльями, и других крыльев мне не нужно было, и познавать мир без неё - было абсурдно, нелепо.
Я лежал на животе, лицом на груди у любимой; над спиною, над бёдрами, острой, счастливой бледностью возвышались женские колени, так похожие в качнувшемся полумраке зеркала на крылья ангелы: зеркало смущенно, каким-то шёпотом отражало странное превращение: два человека превращались в одно многорукое, многоногое, нежное, крылатое существо...
Мы лежали на отпавших, облетевших крыльях, словно на райской, осенней, смятой простыне звёзд.- Почему ты так долго не звонила, котёнок? Сегодня мелодия, которая стоит у тебя на телефоне, когда я тебе звоню - Бах, спасла мне жизнь...- Знаешь, меня сильно ранили те твои слова в вечернем парке о .............. . Но потом я многое поняла, поняла тебя, когда закрыв глаза, ты стоял на коленях передо мной, безмолвной и плачущей, целовал мне живот, и просил прощения за этот безумный мир.
Ты тоже прости меня.. Я очень тебя люблю.-Ты для меня сама жизнь, Ева ( звук поцелуя в ночи - крыло мотылька, грустно лизнувшее тьму)
Слушай, а чтобы ты сделала на месте Евы, если бы услышала, как бог говорит Адаму, что нельзя есть плодов с Древа Познания?- Когда бы ты спал, я бы осторожно встала, пошла к этому Древу, и... срубила бы его к чертям. Бог ведь не запрещал его срубать?
Потом подняла бы пару опавших яблок, бросила бы их милой змее и птицам, я бы завалила Древом Познания выход из Рая, и ты был бы только мой, и мы бы как дети, познавали друг в друге девственные, невозможные, звёздные миры.
Посмотри на того славного жучка, ползущего по стеклу по звёздам...
За окном сейчас холодно. Давай назовём его - Грегор. Ты согласен? Он будет у нас жить зимой, мы будем его кормить с рук, как кормят любовь или сердце...
Знаешь, смотря на некоторых животных, мне кажется, что не одни Ева и Адам вкусили плод от Древа Познания, вот только они успели ещё вкусить и от Древа Жизни, и потому их молчание - это трагическое молчание бога и ангелов, познавших мир, знающих грустную тайну конца человечества и мира, потому они так и ласковы к людям.
Roberto Ferri - влюблённые