28.07
0
0
Как и большинство чеховских текстов, "Драма на охоте" (при всей своей "не-чеховности") представляет собой целостную конструкцию со своими секретами и загадками, на которые мы то и дело будем натыкаться при исследовании пространства повести. Одной из таких загадок является таинственное озеро, разделяющее места обитания Камышева и графа.Синие занавески, тысячи ихОчень, очень часто у Чехова окружающий мир мистически взаимодействует с персонажами и сюжетом - в том числе из-за пресловутой чеховской "вовлеченности", когда история, какой бы самодостаточной она ни была, буквально впаяна в естественное и непрекращающееся движение материального мира, которому также достается порция авторского внимания. Но в некоторых случаях "декорации" принимают на себя так много "сюжетного", что в каком-то смысле отпочковываются от общего плана и становятся то ли статичными символами, переходящими из одной сцены в другую, то ли почти действующими лицами.Оттарабанив два излишне многословных абзаца, предлагаю вооружиться текстом и проследить за "поведением" озера по ходу развития событий повести.. Проследить по возможности объективно - без формулирования каких бы то ни было выводов до определенного момента.Первое упоминание озера мы встречаем в самом начале "истории в истории" - Камышев, получив от графа приглашение, седлает Зорьку и отправляется в путь."Накаленный воздух был неподвижен и сух, несмотря на то, что дорога моя лежала по берегу громаднейшего озера... Справа видел я водную массу, слева ласкала мой взгляд молодая, весенняя листва дубового леса, а между тем мои щеки переживали Сахару.«Быть грозе!» — подумал я, мечтая о хорошем, холодном ливне...Озеро тихо спало. Ни одним звуком не приветствовало оно полета моей Зорьки, и лишь писк молодого кулика нарушал гробовое безмолвие неподвижного великана. Солнце гляделось в него, как в большое зеркало, и заливало всю его ширь от моей дороги до далекого берега ослепительным светом. Ослепленным глазам казалось, что не от солнца, а от озера берет свой свет природа.Зной вогнал в дремоту и жизнь, которою так богато озеро и его зеленые берега... Попрятались птицы, не плескалась рыба, тихо ждали прохлады полевые кузнечики и сверчки. Кругом была пустыня. Лишь изредка моя Зорька вносила меня в густое облако прибрежных комаров, да вдали на озере еле шевелились три черные лодочки старика Михея, нашего рыболова, взявшего на откуп всё озеро".Далее мы наблюдаем за размышлениями следователя о графе, и нам представляется ретроспектива - угол обзора возносится над хронологией текста, и Камышев пишет:"Впоследствии я думал не раз: сколько несчастий не пришлось бы мне перенести на своих плечах и сколько добра принес бы я своим ближним, если бы в этот вечер у меня хватило решимости поворотить назад, если бы моя Зорька взбесилась и унесла меня подальше от этого страшного большого озера!"Смена действия. Камышев и граф, гуляя, поднимаются на гору, называемую Каменной Могилой, в недрах которой, по преданию, покоится тело какого-то татарского хана."Взобравшись на нее [гору], мы увидели всё озеро во всей его пленительной шири и не поддающейся описанию красоте. Солнце уже не отражалось в нем; оно зашло и оставило после себя широкую багровую полосу, окрасившую окрестности в приятный, розовато-желтый цвет".В этом упоминании не было бы ничего примечательного, если бы герои, созерцая озеро, не стояли на "могиле". При этом я не предлагаю непременно искать в этой детали скрытый смысл.Позже, в то время, как персонажи, переждав бурю, уже ночью возвращаются в графскую усадьбу для восприятия "иного рода "поэзии", озеро "дает о себе знать":"И этот мир чудился в тихом ароматном воздухе, полном неги и соловьиных мелодий, в молчании спящего сада, в ласкающем свете поднимающейся луны... Озеро проснулось после дневного сна и легким ворчаньем давало знать о себе человеческому слуху..."Далее. Камышев со товарищи в невменяемом состоянии раскатывает по озеру на лодках. Озеру это будто бы не нравится."Озеро слегка волнуется и словно ворчит, глядя на наши дебоширства... Я стою посредине лодки и качаюсь... Тина уверяет меня, что я могу упасть в воду, и просит сесть... Я же громко изъявляю сожаление, что на озере нет таких высоких волн, как Каменная Могила, и пугаю своим криком мартынов, мелькающих белыми пятнами на синей поверхности озера".После, пока Зорька несет накутившегося следователя домой, нам сообщается, что "озеро тихо катило свои пенящиеся волны и, отражая в себе поднимающееся солнце, готовилось к дневному сну..."Но вот осталась позади "вводная" часть истории - и сюжет начинает раскаляться. Отгремела свадьба Урбенина и Оленьки. Оленька, как мы помним, покатилась под гору, и вот, мы видим ее в комнате графа. На пороге - никак не решающийся удалиться Камышев. Нам мельком сообщается, что "поэтическая «девушка в красном», мечтавшая об эффектной смерти", воспитана "лесами и сердитым озером". Ретроспективой же нам сообщается о том, какое отвращение доставляли "поэтической девушке" объятия графа: "Была даже минута, когда она чуть было не вырвалась из его объятий и не убежала в озеро".Ну а Камышев между тем оставляет-таки Оленьку наедине с "расслабленным анахоретом", седлает Зорьку, по пути заглянув в окошко к спивающемуся Урбенину, и отчаливает в сторону дома."Темнота была ужасная. Озеро сердито бурлило и, казалось, гневалось, что я, такой грешник, бывший сейчас свидетелем грешного дела, дерзал нарушать его суровый покой. В потемках не видал я озера. Казалось, что ревело невидимое чудовище, ревела сама окутывавшая меня тьма.Я остановил Зорьку, закрыл глаза и задумался под рев чудовища.— А что если я ворочусь сейчас и уничтожу их?"Листаем дальше. Собственно драма на охоте свершилась - Оленька лежит бездыханная, где-то через лес спешит, пыхтя, Урбенин, на опушке гремят бокалы и звенит смех. Камышев, весь в грязи, в полубреду пешим ходом направляется к себе."Дорога моя лежала по берегу озера. Водяное чудовище уже начинало реветь свою вечернюю песню. Высокие волны с белыми гребнями покрывали всю громадную поверхность. В воздухе стояли гул и рокот. Холодный, сырой ветер пронизывал меня до костей. Слева было сердитое озеро, а справа несся монотонный шум сурового леса. Я чувствовал себя с природой один на один, как на очной ставке. Казалось, весь ее гнев, весь этот шум и рев были для одной только моей головы. При других обстоятельствах я, быть может, ощутил бы робость, но теперь я едва замечал окружавших меня великанов. Что гнев природы был в сравнении с той бурей, которая кипела во мне?"По уходе Поликарпа убийца забирается в кровать, укрывается с головой одеялом... И его обволакивает покой: "сознание, что я далеко от своей деревни, от графской усадьбы и сердитого, холодного озера, еще более настраивало меня на мирный, веселый лад".Но вот прилетает депеша от горе-собутыльника, и следователь - теперь уже как лицо официальное - направляется в жуткую усадьбу для участия в "последнем действии драмы". Экипаж мчит что есть мочи, рядом с Камышевым сидит друг-доктор. "По верху экипажа стучал дождь, впереди нас то и дело вспыхивала ослепительная молния". И в отдельный абзац, перед словами о "последнем действии" выносится: "Слышался рев озера..."В следующий раз озеро фигурирует в эпизоде "прозрения" Кузьмы - он вспоминает "галстух" преступника. Нам говорится следующее: "в конце ноября того же года, когда перед окнами моими кружились снежинки, а озеро глядело бесконечно белой пустыней, Кузьма пожелал меня видеть: он прислал ко мне сторожа сказать, что он «надумал». В это время над героями драмы висело безмолвное ожидание - дело вот-вот должно было разрешиться. Страсти подутихли, двое невиновных томились за решеткой, Камышев спокойно выполнял свои профессиональные обязанности. Все как бы затихло и затаилось.Последнее интересное нам упоминание пресловутого водоема встречается в самом конце роковой рукописи, в последних ее абзацах. Камышев, утомленный городской скукой, периодически поглядывает на портрет Оленьки, в нем вспыхивает забытое пламя, и ему хочется обратить время вспять, хочется "еще раз послушать рев великана озера и промчаться по его берегу на моей Зорьке..." Но прошлого не вернуть, и следователь подводит итог былому - одурманенному - существованию:"Жизнь бешеная, беспутная и беспокойная, как озеро в августовскую ночь... Много жертв скрылось навсегда под ее темными волнами... На дне лежит тяжелый осадок..."Точка.Точка поставлена, а я пребываю в некотором недоумении. Игнорировать образ озера нельзя - слишком часто оно встречается в тексте и слишком самостоятельной жизнью "живет". Но вот в плане его расшифровки возникает множество вопросов. Образ как бы плавает - от нейтрально-зеркального до "предупреждающего" и предвещающего. То же и в контексте "нравственной" окраски - озеро выступает то как ревущее чудовище, рычащее в такт порочным страстям персонажей, то как суровый, отрешенный великан, неодобрительно взирающий на бесчинства и временами теряющий терпение. Образ озера слишком нелинеен и, если так можно выразиться, стихиен, к нему относится масса занятных, но слишком туманных деталей, - навряд ли прозаик сознательно наделял его какими-то особыми чертами (не факт, впрочем), но сила чеховского таланта, созидающая целые литературные миры, такова, что было бы крайне неосмотрительно махнуть рукой на озеро Камышева, сославшись на стандартную отговорку о синих занавесках. В пространстве текста какую-то серьезную роль "сердитый великан" все-таки играет.Лично я склоняюсь к тому, что озеро представляет собой своего рода зеркало для душ центральных героев (возможно - только главного из них). На него как бы проецируется буря, бушующая в мрачном нутре следователя - до и после затяжной драмы оно молчит, во время - то клокочет, то ревет в зависимости от назревающих или находящих выход порочных терзаний героя. Так, например, во время зитишья между смертью Оленьки и признанием Кузьмы, озеро предстает перед нами апатичным белым полотном, а в минуты ярости Камышева, когда в голове его мелькает мысль об убийстве и графа, и Ольги, озеро ревет невидимым во тьме монстром. И мы без труда можем представить душу Камышева в виде точно такого же пейзажа. Более того, в самом начале истории нам преподносится поразительный в этом контексте образ - солнце, отражающееся в озере, наделяет его таким сиянием, что кажется, будто последнее сияет само по себе - и освещает окружающий мир. Так и душа человеческая, обращенная к свету, может стать как бы источником света - в противовес пенящимся пучинам, предстающих перед нами далее по тексту.Но что-то подсказывает мне, что эта трактовка даже если и верна, то представляет собой нечто более-менее очевидное (от этого не менее ценное) - нечто, лежащее на поверхности в то время, как в глубине сокрыт более существенный смысловой пласт. На такие мысли меня наводит некое взаимодействие Камышева с озером - не взгляд в зеркало, а именно встреча и "общение" с самостоятельным существом. Можно было бы сказать, что озеро, сперва спокойное, потом ревущее и вздымающее на своей поверхности горы, а после всей ярости застывшее в ледяном покое - это в некоторой степени схема, по которой двигаются персонажи на пути к трагедии. Вот происходит встреча, формируется порочный (порочный - потому что состоит из явно порочных людей) треугольник Камышев-граф-Оленька, который принимается раскручиваться, наращивая обороты, разгоняясь, сметая всех на своем пути и в конце концов в слепой ярости разрывающий сам себя (находя выход бушующей энергии в точке "Камышев"). Потом наступает тишина, и все скрывается под слоем безучастного ноябрьского снега. Образ чего в данном случае являет из себя озеро - трудно сказать с ходу, но какая-то связь тут явно имеется, и нелишним будет над ней поразмыслить. В пользу этой версии говорит еще одно упоминание, о котором выше я умолчал.Упоминаний, на самом деле, три - но они настолько (до подозрительности) идентичные, что смею сплести их воедино. Более того, именно этот маячок первым встречает нас в тексте и отсылает к образу озера. В самом начале, по получении приглашения от графа, в перепалку с главным героем вступает один из самых интересных персонажей - лакей Поликарп. Узнав о приезде графа, он принимается ворчать и сетовать и в конце концов на одергивание хозяина "Тебя не спрашивают!" произносит:"- Меня и спрашивать не надо... Сам скажу. Опять будете от него в пьяном безобразии приезжать и в озере купаться, как есть, во всем костюме... Чисть потом! И за три дня не вычистишь!"И потом в тексте еще дважды Поликарп говорит о купании в одежде, говорит с нажимом, придавая этому событию (хотя казалось бы - в контексте графских оргий и нанесения увечий гребцам купание в одежде выглядит относительно невинно). Во второй раз - именно возмущаясь потасовке Камышева с несчастным слугой в лодке ("Надо, чтобы все вас ублажали, боялись, а ежели будете с тем чёртом людям головы проламывать да в озере в одеже купаться, то всякий скажет: «Никакого ума! Пустяковый человек!»), а в третий - негодуя по возвращении Камышева с той самой охоты: "Опять, бесстыжие глаза, в озере в одёже купался!"Как герои входят в озеро в одежде, замутняя его воды и внося в него всю свою нечистоту, также влезают они в свою жизнь (не в жизнь вообще), замутняя ее и тревожа. Они "в грязных башмаках" вскарабкиваются на нее, не стесняясь своих мерзостей, потакая им, услаждаясь ими, распространяя вокруг смрад и зловоние. И чистые воды жизни темнеют, на их поверхности поднимаются волны выше Каменной Могилы, они принимаются бурлить и клокотать - тем яростнее, чем выше становится градус порока в "треугольнике"; и в какой-то момент сама их жизнь, которую они истоптали и измазали своей сажей, обрушивается на виновных (и невиновных, но оказавшихся рядом), и поглощает их. В этот контекст органично вписываются уже приведенные выше слова: "Жизнь бешеная, беспутная и беспокойная, как озеро в августовскую ночь... Много жертв скрылось навсегда под ее темными волнами... На дне лежит тяжелый осадок..."Струна не справилась с напряжением и порвалась, унеся жизни почти всех участников драмы (не обязательно отнимая их), ее же и натягивавших.А мы стоим с закрытой книгой, в ушах наших еле слышно звенит, - и поражаемся таланту Чехова, раскрывающего жизнь как флексагон.