28.07
0
0
У меня есть тайна; скорее даже — болезненное и порочное пристрастие.
О нём стыдно говорить в обществе: не поймут и осудят.
О нём не знают даже мои самые близкие друзья.
Однажды, близкая подруга, случайно застала меня за этим странным занятием и, грустно улыбнувшись, назвала меня.. утончённым развратником. Эдаким Дебюсси в мире разврата.
Дело в том… что я практикую садо-мазохизм, самую редкую и изощрённую его разновидность.
По-началу, я скрывал эту свою тёмную страсть от любимой.
Хотя, мне казалось, что она не раз замечала, что я не могу сдерживать это в себе и нежно мне улыбалась.. позволяя мне чуточку больше.
До поры до времени: однажды её милая улыбка на губах, словно огонёк свечи у раскрытого окна, была мигом затушена, и мы словно погрузились в постели, в обоюдоострую тьму и безмолвие, прервавшееся её ярким криком.
Её было больно. Мне — стыдно. Я понял… что переступил черту.Я стал снова скрывать свою тёмную страсть.
Мне снились странные сны и губы-лунатики сами собой что-то шептали в ночи.
Моя рука, невесомо замерев над лицом (моим), делала таинственные движения, не то гладя кого-то, не то перелистывая страницы чарующей книги.
Иногда я произносил разные женские.. и, каюсь, мужские имена: Машенька, Виктория, Настасья… Парфён!
Я открывал глаза. Удивлённо смотрел пару секунд на затихший звёздный мир за окном, похожий на космический иллюминатор, каким он будет через 100 лет, в небесном отеле, поворачивал лицо налево и.. сердце замирало навек: на меня грустно смотрела любимая.
В этом небесном отеле, мы несколько секунд смотрели друг на друга и любимая тихо закрывала глаза, словно её душа отвернулась от меня и тихо вздрагивающие веки, были похожи на вздрагивающие от слёз, плечи души.Однажды, поздним вечером, я заметил нечто странное в поведении любимой.
Она отложила на столик книгу Томаса Манна — Волшебная гора, и, со сладкой улыбкой, не только на лице, но и улыбкою всего её стройного, бесконечно милого тела, потянулась, как это умеют одни только женщины, кошки и дети, и.. я стал невольным свидетелем того, чем она занялась на нашей постели, не стесняясь меня, лукаво и нежно мне улыбаясь.
Признаюсь: хоть я и практикую извращения, но то, что я увидел.. было слишком даже для меня.
Но… мне это понравилось.
Я сначала просто лежал, с улыбкой лёгкого стыда смотря на любимую, а потом приподнялся, сел перед ней, чтобы видеть всё очень хорошо, и любовался любимой, как японец любуется луной или снегом.У японцев даже есть специальные слова для этого: Цукими и Юкими.
Похоже на имена немного странных брата и сестры, или грустных любовников.
Мои губы, сами собой, произнесли в постели, новое имя, русское, но на японский лад: Викими.
Любование любимой..
Это было… поистине, завораживающее зрелище, нежное и странное, и в то же время, тихое и спокойное, словно это естественное состояние души и томления женщины.
Любимая мне прошептала с улыбкой: я этим стала заниматься недавно… думая о тебе.
Я слышал о таком извращении раньше.
В древней Японии его практиковали…
Но сам я стыдился этим заниматься, даже наедине с собой, не то что с любимой.
А тут.. боже! Я так сладостно-близко смотрел на этот утончённый разврат, переводя ласковый взгляд на тихую, удовлетворённую улыбку любимой..Поистине, глупы были те мудрецы, что говорили о трёх вещах, на которые можно вечно смотреть: как течёт река, как горит огонь и… забыл, что там дальше.
Если бы мудрецы увидели в этот миг мою любимую.. боже!
А если бы она… закрывшая от неги, глаза, открыла их и увидела в постели, у её согнутых и нежно раздвинутых ножек… меня, и двух седовласых стариков? Она бы меня убила… старики умерли бы сами, от увиденного.
Я не мог больше сдерживать себя, и в тоже время, не хотел мешать любимой: я хотел оставаться ласковым и призрачным соглядатаем её тайных движений души.
То, чем она занималась, было неизведанным и новым для меня и я просто не знал, как в это можно правильно участвовать.Наклонившись, я поцеловал её левую, бесконечно милую ножку, приподнялся чуть выше, скользя лицом и поцелуем по её восхитительно гладкой ножке, и, замерев у коленочке, словно бабочка у цветка, прижался к ней правой щекой, словно влюблённый, к берёзке, и продолжал смотреть на любимую, сладостно-близко, видя всё всё всё…
Любимая лежала на спине и ласково мне улыбалась, всё же чуточку смущаясь и прикрываясь улыбкой, как последним покровом обнажённой души.
Она нежно провела тёплой рукой по моему счастливому лицу, непослушным волосам.. и сказала: Саш.. ты мне мешаешь.
Я так не могу сосредоточиться. Отвлекаюсь на тебя и улыбаюсь.
Дай мне ещё полчасика, милый, я уже скоро…Мысленно пробежавшись по своему рассказу… вынужден со стыдом признать, что читатель мог неверно понять написанное мной.
Дело в том… что моя любимая, лёжа в постели передо мной, слушала аудиокнигу. Всё.
Увы, я в этом плане, старых привычек: мне важно ощущение шелеста страниц, осенне-винный запах старой книги в руках, мечтательные отметки ноготка большого пальца на полях: словно месяц взошёл по утру, или… след пяточки любимой моей, на песчаном пляже: его вот-вот поцелует синева моря, волны строк обнимут его…
Мне важные мои неуловимые и сокровенные интонации чувств, перекликающиеся с не менее неуловимыми интонациями самого текста: я просто не понимая фатализма навязанных извне интонаций, голоса, сковывающих текст и сердце: это чем-то похоже.. на японское искусство шибари.
Каюсь: для меня аудиокниги — это нежное извращение.
Некий род театра в сумасшедшем доме: прекрасно, таинственно и страшно, как голоса в голове Жанны Дарк.Но.. неожиданно для себя, я полюбил шибари. То есть, аудиокниги… когда их слушает любимая!
Или когда она сама читает мне что-то, своим милым и лунным голоском: я просто таю в постели, как первый, девственный снег на ладошке любимой..
Ах.. глядя на то, как любимая лежит на спине в постели, томно прикрыв глаза.. словно Томас Манн, со своими чеширскими усами, делает ей.. приятно, я с нежной ревностью, понял, как сильно я люблю аудиокниги!
Но теперь я должен сказать и о своём извращении.
Не пугайся, дорогой читатель, моё извращение, тоже, связано с книгами.
Просто… я очень люблю книги. Правда, я довольно странный читатель.
И что забавно, я довольно ревностно отношусь к чужому «садо-мазо», особенно.. когда ко мне домой приходят друзья, приближаются к моей книжной полочке, почти невесомо висящей у стены, в лазурных цветах обоев, наподобие… гоголевской Паночки, и, с улыбкой Де Сада, протягивают руки к книгам… к моей обнажённой, израненной душе!
И, боже мой! Они берут книгу, за корешок сверху, я тянут на себя!
Чистое извращение и настоящий садизм..
На самом деле, процесс правильного доставания книги с полочки, довольно эротичен, и даже музыкален: напоминает расположение пальцев правой руки на первой нотах Лунной Сонаты: Фа минор..
Солирует средний палец, и к нему робко льнёт, как Эвридика к Орфею в Аду на картине Фредерика Уотса, безымянный пальчик, опираясь сверху на «белую клавишу» страниц, нежно подтягивая книгу в наклон, уже потом любовно обнимая её другими пальцами: так крылья ангелов обнимают душу за плечи, в Аиде..Что касается меня в плане книг… я могу заприметить прелестную незнакомку в синем платьице, в книжном, улыбнуться ей робко и.. уйти.
Встретить её через день, в букинисте, помятой жёлтой блузочке и с бесконечно уставшими глазами: бог знает, где она, милая, провела эту ночь..
Вот, я прихожу к своей подруге и.. с улыбкой вижу, как она, моя милая незнакомка, сидит на диване в своём синем платьице с вырезом и нежно мне улыбается.
К подруге приходят друзья, и ещё друзья.
Прелестный праздничный стол накрыт, над которым в воздух, словно сами собой, растут призраки ландышей: бокалы с шампанским..
Но мне нет дела до всего этого веселья.
Я и незнакомка, смотрим друг на друга из разных концов комнаты.
Мне становится жарко от желания.. во рту пересыхает.
Выпиваю залпом, бокал шампанского, встаю и иду к ней… никого больше нет, только я и она, и ландыши за моими плечами ласково покачиваются на незримом ветерке..Я и Цветаева сбегаем по водопаду ступенек с этой скучной вечеринки (да, эта незнакомка — Цветаева. В женщине всегда будет что-то от обольстительной незнакомки, даже если её любимый, знает её много лет: я просто… открыл дивную прозу Цветаевой. В любимой женщине всегда приятно что-то новое открывать..).
Стоим у тёмного входа в подъезд, куда словно только что вошла ночь: куда идти? Дома.. любимая.
Может, с ней.. втроём? Нет…
Цветаева не согласится. А любимая… может и согласиться. Ей очень нравится Марина.
К тому же, у неё уже был опыт чтения.. вдвоём.
В итоге, я и Цветаева, бежим по вечерней улочке и запрыгиваем в полупустой трамвай, нежно заблудившийся в сонных переулочках города.
Садимся со счастливыми улыбками и чуточку запыхавшись от бега, на задние сидения, и.. сначала я ласково прижимаю Марину к груди, целую её в доверчивые и как бы раздетые губы, без помады и… мы читаем, читаем, забыв обо всём на свете, не зная и не помня, куда едет трамвай: в Венецию? Африку? Москву? Не важно…
Всё уже нежно не важно: моя ладонь так трепетно касается листа книги.. словно ладони Марины.
Не удерживаюсь, и целую лист, его бесконечно милую, внутреннюю сторону: ладошку листа, с чудесной строчкой в её эссе о милом друге: Пленный дух.
Моя раскрытая ладонь, похожая на дивные узоры папоротников на заиндевевшем и райском окне, ложится на окно трамвая и со стороны, наверно, напоминают ту самую сцену из Титаника, где Роуз и Джек уединились в машине.
Истомлённые и счастливые, мы выходим из трамвая, бог знает где, может даже.. в раю.
Ангел, с лёгкой кавказской щетинкой, попросил у меня сигаретку, я на радостях отдал ему всю пачку и он, счастливый и почти влюблённый в меня, скрылся за углом высокого дома, словно за смуглым взмахом крыла.Ты улыбаешься, мой милый читатель и качаешь головой, спрашивая: ну и где же здесь извращение?
Согласен, здесь, извращения почти нет, если.. не считать чтения при тусклом свете со вздрагивающей книгой в руках.
Бывало, пригласив к себе домой Эмили Бронте, мы с ней нежно бухаемся в кровать, кувыркаясь и дурачась, как дети.
Вот, я замираю над Эмили сверху, на расстоянии дыхания от её милых глаз, чайного цвета, чуточку разных.
Целую её в шею, точнее — в душку (это то место на обложке, где заканчиваются буквы с именем автора) и спускаюсь.. ниже, тихо раздвигая бледные коленочки полусогнутых страниц…
Каюсь, грешен: порой на коленочках, шее и.. не только, остаются следы моих поцелуев, похожих на нежный гербарий.
И ладно, если бы это были только мои книги… но я порой беру их в библиотеке или у друзей, со стыдом нашкодившего школьника, возвращая им эти книги… нежно краснеющие вместе со мной, но дивно и лукаво улыбающиеся.А однажды… у меня было «это», стыдно сказать: со Львом Толстым.
Не подумайте ничего такого: никаких коленочек и гербариев..
Было обыкновенное и рутинное.. садо-мазо.
Прочитав Войну и мир и с наслаждением закрыв последнюю страницу (можно и наоборот: с наслаждением прочитав и просто — закрыв страницу последнюю), я вновь открыл роман с самого начала и стал читать.
Читал тщательно, с болезненным наслаждением читая и французские абзацы, и немецкие, и скучноватые моралите длинных отступлений.
Многим это покажется извращением.. но я давно уже жду, когда издадут Войну и мир в дивном сокращении, для эстетов, без этих отступлений, которые хороши только при первом прочтении и без иностранных абзацев, играющих роль теней в художественном смысле, но уже устаревших.Мечтая годами о дивном томике Перси Шелли, с его редкими поэмами и иллюстрациями, я, наконец, дожидаюсь этого чудного томика, изданного, словно по заказу моих снов в единственном экземпляре.
И что же? Нормальный читатель, прижав эту долгожданную книгу к груди, ещё в магазине, поспешит с ней домой, не обращая внимание на окрики друзей, и, придя домой, медленно подходя к диванчику, стал бы ласково перелистывать книгу, гладит её и улыбаться, сам, не зная чему: счастью..
И вечером бы приступил к чтению,
Я.. не таков. Возможно, болезненные отношения с любимой моей, расшатали мне нервы и сердце, сделав его навек ненормальным, порочным.
Тихо подношу томик Шелли к лицу, вдыхаю его белоснежные странички, только из типографии… (когда Данте описывал, как он покидал Чистилище и внезапно для него самого, засинел лес вдали, как преддверие рая, должно быть, в утреннем воздухе пахнуло чем-то похожим на милый запах свежих страничек. Книголюбы как никто знают этот тонкий и чарующий запах..) и.. кладу томик, на ночной столик.
Я не подхожу к нему день, два.. на третий день, перед сном, с неизъяснимым трепетом и со слезами на ресницах, робко касаюсь яркой, тёмно-жёлтой обложки с изображением картины Караваджо и.. ложусь спать, накрываясь одеялом и изнемогая от желания, грустно смотря на книгу на столике..
Любимая лежит позади меня и робко касается моего вздрагивающего плеча…Я чуть не сошёл тогда с ума, от горячей, мучительно-сладостной истомы ожидания.
Я выдержал две недели, показавшиеся мне вечностью: я злился на себя, на любимую, на её розовую пижамку, на сирень в парке, на Шелли и его стихи про сирень и мимозу.
Это.. чем-то похоже на истязательную негу оттягивания оргазма, или.. ссоры с любимой и страстного примирения с ней, когда кажется, что не только ты и любимая поднимаетесь над постелью, но и самая кровать, улыбаясь всеми своими складочками, тоже, приподнимается, и кровати соседей, тоже, блаженно приподнимаются за стенами, и старушка божий-одуванчик, живущая над нами на 24 этаже, открыла глаза у самого потолка, лунно освещённого, и улыбнулась как девочка, протянувшись рукой к зелёному светлячку на потолке, за которым словно бы сразу начинался космос и рай.А бывает и жёсткое садо-мазо, о котором я даже и не слышал: беру долгожданный роман Мисимы, и.. открываю его на середине, и начинаю читать.
Читаю как бы под наклоном: ничего толком не понятно, всё так таинственно и прекрасно… похоже на жизнь.
Словно в детстве, бежишь босиком по склону холма и цветы с травой, ласковой прохладой касаются ног и даже, сердца.
Не хочется останавливаться, кажется, ещё чуть-чуть, и поймёшь что-то важное, тайну бога, или взлетишь.
Закроешь глаза, и полетишь, блаженно улыбаясь небесам и навеки прозрачному, стихшему миру.
Я так однажды полетел… оттолкнувшись от земли, когда с мальчишками сбегали с холма.
Мальчишки добежали до конца, а я.. очнулся в цветах, и надо мной склонилось неба и чудесная девочка, ангел, с самыми прекрасными глазами, цвета крыла ласточки, или чая.
Я тогда весь поломался и не мог даже ходить. Но душа моя летала… от любви.Переворачиваю последнюю страничку романа Мисимы, с трепетом наслаждения, провожу пальцами по синей обложке с облаками и храмом и.. ставлю на полочку.
И никогда, никогда я так и не узнаю, что же было в первой половине романа. Почему всё так безумно и грустно сложилось.
Это безумно печально и может разорвать сердце.
На днях, я прочитал одну из самых прекрасных книг в своей жизни… лишь до половины.
И тоже, поставил её на полочку, навсегда, и тихо заплакал, закрыв ладонями лицо..
Чем-то… это похоже на болезненное расставание с возлюбленной, которую любишь больше жизни.