28.07
0
0
Посвящается В.Любовь — память сердца о вечности.
А что есть память вечности о нас? Быть может… безмолвие, пульсирующее в бездонных сумерках космоса?
Я не помню, кто я: у меня редкая болезнь: amnesia endimionicus.
Моя жизнь похожа на сон: я путаю свои воспоминания и воспоминания других людей, сны искусства и свои.
Я искренне и самозабвенно, до слёз отчаяния недавно вспомнил в вечернем парке о гибели Настасьи Филипповны, и, к своему ужасу и стыду, я толком не помнил, кто я: Рогожин, или Мышкин.
Мне даже казалось.. что я — призрак Настасьи Филипповны.
Я не знал, кто я: жертва, или убийца.
Остановившись посреди оживлённой улицы, я трогал дрожащими руками своё лицо, тело.. робко подошёл к витрине магазина со свадебными платьями и.. слёзы вновь прорвались во мне: я смотрел на своё прозрачное отражение; сквозь меня проходили люди, мужчины и женщины, улыбаясь во мне и говоря о чём-то своём.
Ласточка вылетела из моего правого виска, в синеву, словно грустная мысль о любви..
Неужели я был убийцей? Я убил женщину? Или же я — Мышкин?
И снова я трогаю своё лицо, стоя перед блёсткой, прозрачной темнотой омута витрины.
В какой-то миг я замечаю, что движения моих рук, похожи на поглаживающие: я гладил не столько своё лицо, сколько шелест кленовой листвы, отражённый в моём лице с синим посверком неба.Это трудно объяснить.. некоторое время я был одновременно: Настасьей Филипповной, Рогожиным и Мышкиным (в душе, ласковым эхом из безымянного прошлого, звучал женский голос: Мышонкин ты мой..).
Тройной ад боли, сострадания и вины.
Хотелось или сойти с ума, или умереть, убить себя: так непереносима была боль и тёмный ужас непонимания, что происходит: тройное отрицание «я» — Кто, я?
Обычно, люди с трудом выносят единичное отрицание «я».Однажды я ехал в трамвае, номер 17, прижавшись виском к голубеющей прохладе окна.
За окном, вдалеке, приближалась гроза. Пахло дождём, и чуточку космосом.
Не знаю, по какой ассоциации мысли у меня это случилось. Быть может, я увидел на проезжающем рядом, белом грузовике, с рекламой отдыха: средиземное море на закате..
И как грузчики, при переезде, выносят зеркало на улицу и в нём мерцают дивным, мгновенным сном, человеческие лица, ласточки в небе, высокий шумящий клён и фонарь, и оно по-детски изумлённо смотрит своими широко открытыми глазами на дивный мир и изумляется ему навсегда, как ребёнок в раю, так и тут, словно бы ангелы несли на белых носилках раненого ангела: красоту лазури, облаков..Я закричал и прижался горячим лбом и руками, к окну и горько заплакал.
Мне представилось, что я.. только-только узнал о гибели Перси Шелли, чья яхта затонула в грозу, недалеко от залива итальянского Ливорно.
Утратив память и пол, я в этот день был Мэри Шелли: я был в отчаянии и физически ощущал это безбрежное горе, усугублённое болезненной слабостью после недавно перенесённого выкидыша: я ясно помнила, как Перси на руках отнёс меня в ванную, наполнил её водой со льдом и лишь это смогло остановить моё кровотечение).
Я вышел из трамвая где-то на покачнувшейся отблеском вечера, незнакомой остановке, в глубинке России 21 века, и потерял сознание.В один пасмурный, но прекрасный апрельский вечер. в парке, я вдруг осознал себя, прижавшимся к фонарю.
Я совершенно не знал, кто я.
В душе порхали тускло освещёнными мотыльками, какие-то отрицательные блики самосознания, словно русская рулетка у виска: я мог вспомнить себя кем угодно: Есениным, подвыпившим на московской вечеринке, Айседорой Дункан в её первый приезд в Россию, когда Есенину было только 13 лет, Крисом или Хари, из Соляриса, Маяковским или жестоко изнасилованной проституткой (это болезненное воспоминание однажды чуть не убило меня, я упал посреди кафе, на пол, сжавшись в комочек и закрывая дрожью рук, свою изувеченное и заплаканное лицо, вскрикивая от ласковых касаний женщин и мужчин, что наклонялись ко мне, желая помочь.)К счастью, в тот тихий вечер, обнимая фонарь, словно мачту тонущего корабля, я вспомнил себя простым русским пареньком, правда, первые услышанные мной слова, были произнесены по-итальянски, и сказаны они были — мной:
l`anima esce del cor per seguir voi..
Чуть позже я узнал, что это был 17-й сонет Петрарки, в котором говорится, как он впервые увидел свою божественную Лауру: счастье и скорбь равномерно поселились в его сердце.
Он видел живой отблеск рая на земле, и в тоже время ясно понимал, что ему не суждено быть с любимой: это всё равно что лишиться рая… это даже больше, чем тоска Лермонтовского демона по утраченному раю.
Ад и рай, в один миг..
И почему не Петрарка написал Божественную комедию? Она была бы ещё прекрасней.
Да и называлась бы не «комедией», а… просто — La Divina: Божественная..Я знал Петрарку и итальянский язык. Не плохо.
Значит, я был образован. А мог ведь вспомнить себя… Мистером Хайдом, Гумилёвым во время расстрела, упавшего бессмертной душой, в вечернюю, голубеющую прохладу травы у безымянной дороги, мог вспомнить себя убийцей-маньяком, чью кошмарную исповедь я когда-то читал..
Почему мне было так важно, кем я вспомню себя именно в тот изумительный вечер?
Ах, так романах 19 века не наряжались на бал, с каким трепетом я подходил к образам моих возможных воспоминаний, словно к одежде души.
Просто.. тогда, я увидел её: женщину всей моей жизни.
Она шла одна по вечерней тропинке и тени листвы клёна, сирени, словно были ласково и покорно постелены к её милым ногам: по своим чудесным кружевным узорам, трепетной воздушности, тени не уступали лучшим тканям Венеции, Флоренции.Незнакомка остановилась на миг возле меня и с трогательным участием в голосе и в чудесных глазах, цвета крыла ласточки, поинтересовалась, не плохо ли мне..
Мои губы ответили, что мне уже лучше, и, даже, прекрасно.
И губы сами собой улыбнулись от внезапного ощущения счастья.
Женщина грустно улыбнулась в ответ, посмотрела на мою странную фигуру в белых джинсах, синем блейзере: я по прежнему обнимал фонарь, словно он мог упасть без моей поддержки.
Она задержалась взором на изящном готическом плафоне фонаря, как бы вырастающего из моего плеча, подобно просиявшему крылу.Женщина снова посмотрела мне в глаза, и тихо улыбнулась, но уже словно чем-то в душе, убрала правой рукой каштановый локон за правое ушко и пошла по тропинке, а я стоял, обнимая фонарь и смотрел на её милое, стройное существование в лилово-бежевом платье чуть выше колен и с трепетом чувствовал, как из моего плеча прорезается свет.
Мои губы шептали: vidi una donna..
Мой робкий шёпот, словно ребёнок, потерявшийся вечером, бежал вслед за чудесной незнакомкой, и, когда прозрачно и тепло коснулся её правой руки, у меня сжалось от нежности и боли, сердце: женщина на миг обернулась на меня, улыбнулась и скрылась за тёмными деревьями.На следующее утро произошло чудо: я снова совершенно забыл кто я, да мне это и не было уже важно, я забыл о том что было за чертой это ночи, словно весь мир обрывался за ней и обнажённый космос полыхал за обоями моей грустной комнаты, обоями, с прелестными ласточками, похожими по цвету на глаза незнакомки и на её дивные волосы..
Да, я снова забыл всё: себя, прошлое и самый мир, но.. странное дело: я помнил свою милую незнакомку, словно в ней одной сосредоточилась моя жизнь, право моё на бессмертие и нормальную жизнь: она одна была моим спасением и чудом.
Я это сразу понял. Всё во мне, доверчиво и навсегда, впустило в себя всю её трогательную, дивную и такую беззащитную красоту, добро её милых глаз и чудесный, словно бы лунный голосок.Так ласточка, прилетая на родину из жарких стран, как-то по особенному трепещет крыльями, похожих в этот миг на сердцебиение воздуха, встречая солнечную прохладу лазури, целуя её не то что в грудь — в бессмертную и обнажённую душу.
На фресках Тинторетто во Флоренции, есть изображение такого самозабвенного счастья ласточки в синеве над деревьями и ангелами, припавших к ногам Мадонны.
Пронзительно до слёз: простая земная ласточка, выражает всю небесную природу человека и его кротость пред вечностью, богом.
Ах… милые, милые волосы моей незнакомки!
Есть что-то вечное в жесте женщины, убирающей локон за ушко.
Есть что-то в этом от грации ласточки..
Хочется молитвенно припасть к красоте женщины, вот так убирающей локон за ушко.Я лежал в постели и наслаждался воспоминанием о незнакомке моей.
Боже… роскошь целых двух дней воспоминаний, нежно и крылато удвоенных даже воспоминаниями о воспоминании!
Какое это счастье и дар, просто вспоминать любимую женщину…
Я наслаждался стройной красотой всего её милого существа, как-то сказавшегося разом, вобрав равномерно её бессмертную душу и неземной красоты, тело.
В воспоминаниях вообще есть этот дивная синестезия рая, рудимент райского мышления, когда убирается всё ненужное, и остаются лишь тело и душа, ставшие чем-то блаженно единым, в сияющем, ласковом ореоле природы.Прошло несколько дней.
Но мне казалось, что прошло несколько веков: всё дивно менялось, я детскими глазами смотрел на самолёты в небе, изумляясь им с улыбкой, изумлялся огромным сверкающим домам, похожим на апокалиптические сталагмиты, дивился смешной и милой моде людей на улице (всё же ничего нет смешнее мужского галстука!).
Мир кончался и начинался вновь, как-то нехотя, с грустной улыбкой, словно его разбудили перед казнью, а он знает, что снова воскреснет.
В небе, перелётные ангелы возвращались на затихшую и отполыхавшую мукой любви, землю.
Впрочем.. это были обычные ласточки.Я не знал, кто я. Не помнил толком, в какой я стране, в каком веке: Флоренция 14 века? Питер 19? Москва 21?
Я был умирающим поэтом, лежащим в мягкой прохладе вечерней травы; я был потерявшимся ребёнком в вечернем зимнем лесу, крестящимся на луну и молящего у неё о помощи, я был Онегиным и Пушкиным, чудовищем из сказки Аксакова и даже ласточкой, залетевшей в моё окно, замерев на постели: и все, все были влюблены в мою незнакомку...
Да, чудесным образом, я забывал весь мир и себя, снова и снова, но помнил мою милую незнакомку: её святая красота светила во тьме моих воспоминаний, путеводною луной: мой смуглый ангел. Mio angelo bruno..Постепенно, комната моих воспоминаний, словно при переезде, зацвела новыми, постоянными вещами; мои мысли и чувства, по сути, ни чем не отличались от лёгкой синевы обоев, полочек с книгами, как бы парящих в этой синеве над постелью.
Есть мысли в душе, как уютная постель: на них хочется отдохнуть и даже сжаться в комочек, мечтая о чём-то своём.
Странным образом, все мои воспоминания и мысли, так или иначе, были связаны с незнакомкой: она, словно Бог,творила мой мир, доверчиво расширяющийся от моей комнаты, дальше, блаженно-дальше, в мир.
Сначала, комната с воспоминаниями была скромно обставлена: каштановый столик в углу, картина Данте Россетти с девушкой в лилово-бежевом платье, напротив постели. да книжная полочка.
Бывало, возьму с полочки «Дворянское гнездо» Тургенева, а там.. в этой стройной, вечереющей щели, мерцает космос.
Космос мог притаится повсюду: вон за той бежевой вазочкой с ласточками, или в женском письме..
Да, в моей грустной комнатке появилось женское письмо. Бог знает, как оно ко мне попало.
Письмо-лунатик. Оно стало жить со мной в постели. Я.. боялся его открывать.Я робко прикладывал ночью письмо к уху, словно лиловато-сизую ракушку, шумящую не то морем, не то небом и звёздами, и улыбался от счастья.
Я смутно что-то вспоминал, припоминал с ласковой и грустной улыбкой, и апрельский парк, и мою незнакомку, сидящую в лилово- бежевом платье на лавочке с томиком Петрарки на коленях.
Она была так божественно прекрасна.. Карий ветерок её волос, слегка развевался над её правым плечом.. как у Лауры, когда она выходила из церкви святой Виктории, и Петрарка впервые увидел её в то апрельское утро, прислонившись в бессилии, к высокому клёну.Зачаровавшись от такой красоты, я нежно забыл обо всём.
Я улыбнулся от мысли, что счастливый Петрарка у милых колен самой прекрасной женщины в мире.
Я позавидовал ему и.. страстно захотел оказаться на его месте: просто почувствовал, что я принадлежу этой милой незнакомке на лавочке, принадлежу весь, без остатка: так ветерок зацветает под крылом ласточки, принадлежа только ей и вечности, и в этом таинственном сочетании — вся тайна подлинной свободы любви, т.к. идёшь путём красоты, не столько подчиняясь ей, сколько соучаствуя в её полёте и волшебстве мира.Я остановился у лавочки. Девушка читала и не обращала на меня внимание.
Хотел что-то сказать.. но дыхание предательски замирало в груди.
Мою грудь разрывало неизъяснимое и огромное чувство.. но я молчал.
Пауза затянулась несколько больше положенного.
Девушка перевела взгляд с Петрарки на меня, тихо улыбнулась и снова погрузилась в сонеты.
Набрав в лёгкие воздух, я уже хотел вымолвить заветное слово..
Я желал вместо слова, просто опуститься на колени, к милым, смуглым ногам незнакомки.
Но разве так знакомятся на улице? В каком веке так знакомятся?
И.. в этот миг, случилось настоящее чудо: за моей спиной, сам собой зажёгся фонарь, словно крылатое чувство моё, нежно осветив лицо и всю чудную фигуру девушки с синим томиком Петрарки на коленях.Было около 5 часов и просто пришло время зажигать фонари.
Если фонари зажигают… это тоже, кому-нибудь нужно. Быть может, чтобы звёздам не было так одиноко в ночи?
Я стал многое припоминать: я и незнакомка стали встречаться и полюбили друг друга так, как мало кто отваживается любить на земле.
Улыбки счастья, сменялись грустными улыбками… словно осень наступила в Эдеме и в синеву стала срываться листва.
Я припоминал кошмарные ссоры и тихо плакал в постели, или прильнув виском к голубеющей прохладе окошка в трамвае: я не могу вынести без слёз той боли, что причинил любимой.
Порой я каждый новый день проваливался в воспоминания одной и той же ссоры, переживал этот день снова и снова, словно в нём была вся тайна мира и любви, и если его прожить неправильно — мир погибнет.
Это… было невыносимо, каждый день видеть как что-то в любимой умирает в душе. Боже.. я каждый день умирал в груди любимой. Она умирала снова и снова, исчезая из моей жизни и появляясь вновь, ласково улыбаясь в нашей постели..
На сотый, — тысячный? — день, я не вынес этой боли, которую причинил любимой и упал перед ней на колени… упал ещё до ссоры, утром, но она меня не заметила, лишь с грустной улыбкой оглянулась на что-то.. подошла, протянула руку к моей груди и вошла в неё, взяла через меня томик «Соляриса» и замерла возле меня, чуточку во мне: я чувствовал, как тепло бьётся её милое сердце: у нас было одно сердце на двоих..
Есть кошмарные ссоры, весь экзистенциальный ужас которых, не в громких словах и жарких словах, бьющейся посуде и хлопающих дверях, а в обрывочном холодке писем, космическая тишина между которыми, становится всё больше и больше, и сердцу буквально нечем дышать, словно тебя оставили, забыли в открытом космосе. между луной и землёй..Наконец, я вспомнил свою неудачную попытку самоубийства: я лежал в вечернем парке в прохладной и мягкой траве и смотрел на высокие, тихие звёзды: мои губы шептали: ночь, улица, фонарь..
Надо мной, словно ангел, или отощавший в России призрак гумилёвского жирафа, удивлённой и грустной мордочкой света, склонился фонарь.
Предметы в комнате моих воспоминаний, стали чеширски исчезать.
Белые стены воспоминаний.. одинокая и смятая постель, я на ней и письмо любимой, которую я потерял, на груди.
Я забыл, кто я, весь мир пропал, кончился, но я не забыл той боли, которую причинил любимой.
Я тихо плакал в беззащитной, озябшей постели. Плакал Пушкин, Есенин, Онегин, Гумилёв, Лаврецкий, Петрарка и Крис..
Мы плакали о самой прекрасной женщине на земле.
Мы по очереди закрывали лицо дрожащими руками и кричали в пустоту.
Голубые обои с ласточками, разрывались сами собой. Последние вещи в комнате, падали спиною — безмолвием, в воздух, и замирали, обнажая пылающее безмолвие глубокого космоса, в котором плыла к далёкой звезде, белая кровать, с несчастным безымянным молодым человеком, прижимавшим к груди письмо от любимой, шепча её милое имя.
La Divina..