Истории и лайфхаки

История

Носик (зарисовочка)

Утром, в постели, задумался о странном и таинственном: о наших привычках, в которых есть просветы — в беспредельное. Мы не помним, что мы видели над собой в детстве, когда лежали в колыбели, какие игрушечки на ниточках висели над нами. А это были декорации нашего мира в течении долгого времени, наши друзья и ангелы, они стали частью нашего восприятия мира, тайных символов души. Интересно, когда душа была в раю, там ведь тоже она что-то запомнила, к чему смутно тянется сейчас в наших предпочтениях музыкальных, художественных? Почему я так беспредельно полюбил моего смуглого ангела? Неужели я видел его уже раньше, когда ещё не был рождён? Был он не ангелом, а.. не знаю, вечерней травкой в поле. А я — голубоглазым ветерком. Я гладил травку и спал в траве. Я был в раю. Прошло столько времени, а я узнал любимую.. Пишу я это вот к чему. У меня перед сном есть одна странная потребность: смотреть передачи про животных. Быть может я так бессознательно вспоминаю сердцем тех милых рыбок, зайчиков, которые висели над моей колыбелькой на ниточках-звёздах?Ночью смотрел передачу об удивительных рыбках. Утратив любимую, рыбка-самец, от горя (хочется верить, что от горя, а не просто по Дарвину), меняет свой пол на женский. Нечто подобное происходит и с тополем, если ему причинить сильную боль. Так вот. После этого мне приснился странный сон: во сне я спал. Проснулся от странного ощущения. Чуточку зудела и чесалась грудь. Я потянулся рукой её почесать и… коснулся до боли знакомой, податливой и округлой мягкости женской груди, да не просто груди, а именно такой, какая у моего смуглого ангела. Я не поверил своим глазам. Точнее — руке. А потом и рукам.Во сне была ночь, я открыл глаза, и сквозь ресницы сна стал робко трогать свою грудь, чудесную грудь! Стёрлись границы памяти и реальности, моей тоски по любимой и холодного пространства, нас разделяющего: мои руки улыбались нежно, мои губы улыбались: я касался своей чудесной груди, своих плеч нежных, рук.. Да! Да! Это был мой смуглый ангел! Я превратился от невыносимой боли и тоски по нему, в — него! Я целовал себе руки в постели и просил прощения, со слезами на глазах. Это был мой первый порыв: просить прощения. Потом я обнял себя за плечи, крепко крепко, и замер, поцеловав смуглого ангела в левое плечо. Я не хотел его отпускать. Я не обнимал его уже больше года.. Это было похоже на сон.Что бы удостовериться до конца, я робко коснулся своего носа: я нежно вскрикнул от счастья: носик! Это ты! Я узнал тебя! Ты один такой на свете!! Я даже не стал проверять рукой, внизу живота. Мне казалось это грубым и нелепым. Нежная и таинственная достоверность носика, говорила сама за себя: это не ошибка. Такого носика нет ни у одной женщины, ни у одного мужчины тем более! Я превратился от тоски по самой прекрасной женщине на земле, в самую прекрасную женщину на земле! Лишь на периферии сознания, я призрачно думал: что я скажу на работе? Что я мама скажу? Прости, мама, я полюбил самую красивую и удивительную женщину на земле.. Мама вздохнёт, грустно улыбнётся и скажет: я вижу, сынок. Я лежал в постели, и с энтузиазмом неизлечимого сумасшедшего, с радостной улыбкой трогал свой чудесный носик, гладил его и говорил с ним.Я словно умер и оказался на волшебном пиру, где на столе были чудесные яства, и я не знал с чего начать: я нежно трогал свои нежные плечи, глаза, ах, чудесные глаза, цвета крыла ласточки, восхитительную грудь, губы милые, руки, животик, и носик, носик, носик! А потом.. я дотронулся до главного. До сердца моего смуглого ангела. До сердца женщины. До её боли, воспоминаний. И тут я не выдержал и заплакал. Боже.. как ей больно! Я ощущал себя чудовищем, причинившим боль самой нежной и прекрасной женщине на земле. Я уже занёс руку, чтобы ударить себя по лицу.. но в последний миг одумался, потому что я был уже не я, я был.. смуглый ангел. Лежал в постели и обнимал себя за плечи, просил прощения у любимой. Вот так, обнявшись, мы.. я, лежали долго, затихнув в нежном молчании. Не нужно было слов. Мы понимали всё без слов, как ангелы.Я с улыбкой думал: завтра выйду на улицу.. все мужчины штабелями падать будут. И женщины тоже, штабелями, шпалами, рельсами. Я шептал моему смуглому ангелу: мы теперь с тобой никогда не разлучимся. Я весь твой, весь, понимаешь? Ни один мужчина ещё никогда не отдавался женщине так беспредельно и полно, как я тебе. Я до такой степени принадлежу тебе, что я.. это ты, я стал тобой, любимая. Коснись моего носика. Я касался и улыбался от счастья. Боже, как мало нужно для счастья..- А как мы будем заниматься любовью? — Робко спросил кто-то из нас в темноте. Темнота спросила. И кто-то из нас с улыбкой ответил: придумаем что-нибудь. Будет весело, обещаю. Ты будешь довольна. Обещаю.- И ты тоже, любимый..Прости меня за всю боль, что я тебе причинил, ангел мой. Я только сейчас понял, как тебе было больно. Я вновь стал целовать милую ручку смуглого ангела, снова и снова, снова и снова, моля у неё прощения. Проснулся я в своей постели. В одиночестве. Я целовал свою левую руку, которую перележал и не чувствовал, не считал её своей рукой. Придя в себя, я всё понял. Огляделся.. за окном одиноко светит фонарь возле высокого тополя. Я робко коснулся своего носа.. и тихо заплакал.

История

История одного пробуждения

Проснувшись утром после беспокойного сна, я обнаружил, что превратился во что-то, что уже не было человеком. Нет, человеком, в некоторой степени, я остался, но за моей спиной я ощутил огромные, белые крылья, да и в душе я почувствовал нечто новое, что лишь иногда чувствовал влюбляясь, созерцая красоту искусства, природы... Эти смутные чувства словно бы впервые оплотнились и стали прорастать наружу. Но давайте вернёмся не к истоку пробуждения, а к не менее мистическому действу: к моменту засыпания. Вы задумывались о том, как вы засыпаете, в какой позе? Я люблю засыпать на животе. Слышал, что это много говорит о характере человека, его страстности, ранимости и некой тайной мечте устремления к чему-то запретному. Я бы сказал, что я любил засыпать в миссионерской позе сна, нежного и медленного проникновения в сон, когда ты лицом к лицу со своим сном и мечтой, когда ты чувствуешь дыхание сна на своём лице. У женщин эта поза сна выглядит несколько более пикантно: они словно бы находятся в позе инфернальной наездницы сна: правое колено нежно приподнято вверх, и похоже на бледное крыло, словно бы ищущее стремя сна; потом поза меняется, и уже ласково вырастает левое крыло: справа - смутно белеет на простыне отпечаток правого крыла, словно тень от крыла, разрезающего волны ночи. Насколько я знаю, эта поза сна в мусульманстве считается греховной: так спят грешники. Забавно... Хотя, во время сна, если кинематографически перемотать вперёд, мои беспокойные позы сна были самыми разнообразными, странными, словно бы тело проходило за ночь все стадии существования, от зачатия и невесомого плавания доверчивым "космонавтом" на спине, кролем в водах ночи, до позы грустного, озябшего эмбриона ближе к утру.Итак, руки сна тепло сомкнулись у меня за спиной, прижав меня к себе, поцеловал в губы крепко-крепко, и я закрыл глаза, как это делают обычно при поцелуе, чтобы целовать не столько любимого человека, но ветер и ночь, карий шум листвы, что вас окружает какой-то ласковой и живой атмосферой любви, словно бы любимый человек является стрелой с наконечником-сердцем, а мир - его сладостным оперением. Сердце к сердцу, уста к устам... Сердце любимой так сладостно, блаженно близко к твоему сердцу, что словно бы проникло к тебе в грудь, и вот, луч стрелы, что зовётся любовью, незримо торчит из груди, и оперение, бледные руки любимой, блаженно трепещут лёгкой, тёплой рябью на ветру ночи, и ты ощущаешь этим оперением нежный вес мира, светлую тяжесть и боль мира, вон того дерева, вон той грустной прохожей в очках, вон той улыбчивой, застеснявшейся звезды...Сон сомкнул за моей спиной свои ладони, и словно бы начал в своей небесной страсти разрывать мою спину ногтями, поцелуй сна медлил, мне не хватало дыхания, хоть у нас было одно дыхание на двоих. В какой-то миг, мой сон, в своей нездешней страсти, мой ангел сна, прокусил мне нижнюю губу, я изогнулся всем телом, вскрикнул и открыл глаза, и ощутил у себя за спиной какой-то тугой и бледный шелест, какой бывает у тополиной листвы на заре под ветром. Казалось, что кто-то забрался ко мне на спину и чего-то ждёт, еле сдерживая улыбку. Что-то родилось из моей спины, струйка крови алой веточкой текла по моему плечу... Ощущение, скажу вам, не из самых приятных: страшно было повернуть голову и увидеть... что увидеть? Эта неизвестность была хуже всего. В конце-концов, кто-то, кто был у меня за спиной, не выдержав - я спросил у него: кто ты, скажи мне? ты смерть? Демон, или Ангел? , - улыбнулся, и белоснежное крыло, райским мостом свесилось у меня из за спины яркой дугой и участливо заглянуло мне в лицо; крылья улыбнулись - правое крыло опрокинуло две книги на столике: Флобера и Кафку, - а потом и рассмеялись, затрепетали каждым пёрышком, словно небесной листвой.И за какие грехи, или добродетель, мне эти крылья? Вроде бы особо не грешил, да и за грехи, вроде бы не наказывают крыльями. Грех... странное слово: само слово греет, реет над жизнью, и жжёт. Но Перси Шелли в "Лаоне и Цитне" писал: для чистых, чисто всё... Нет, грех тут ни при чём. Да и не думаю, что ангелы смотрят на человеческие пороки как мы, люди. Так, сверкают тела, соцветия рук и губ, сливаются в нечто пламенное, и лишь жаркие, бледные ладони вырываются слепыми мотыльками, словно язычки огня, и лижут мрак и свечеревший воздух: за светом не видно греха. Правда, главное, чем гореть. Если любовью и нежностью - то огонь страсти и ладони касаются неба.Однажды я шёл мимо парка,и увидел как в воздухе над солнечной рябью листвы танцуют и целуются карими крыльями мотыльки. Если бы я присмотрелся к их любви человеческим взглядом, то увидел бы в них порок и похоть. А так... для них не было запретов в любви, а значит, им нечего было нарушать. Я тогда ещё подумал, что вот если бы первые люди в раю порхали огромными, сизокрылыми мотыльками среди листвы и цветов, не помня себя и бога, но живя лишь любовью и миром, и с их исполинских, как ночь, крыльев, срывалась бы пыльца первых звёзд, то грехопадения не было бы. Бог не мог не знать, что положив предел свободе, любви, установив, темно очертив грань запрета, он этим впервые очертил границы ада, пока ещё незаселённого, девственно-нежного, дикого. Эта черта - сам Бог. По сути, до всего этого бога не было. Он был пантеистически, любовно слит с миром, но как только он положил предел человеку, свободе - он стал богом людей, он пал вместе с человеком, раньше человека, противопоставив себя миру, и теперь, в муках, один ищет во тьме мира - бога, другой - человека ( как и в повести Кафки, бог этим актом словно бы вышел на пенсию 7-го дня творения)Богу просто было важно, чтобы его трепетали, знали о нём ( он ведь пал раньше человека, и возможно, это был его крик, этот абсурд Древа Познания, это всё, что он мог сделать, чтобы его заметили, пусть и в бездне веков, в метаморфозах превращения "человеческого". Да, эти актом он впервые отделил себя от мира, слово - от любви, создав свет и... тень, и человек бессознательно захотел познать бога, воссоединив эти понятия, их мучительную раздробленность: он захотел всё вернуть к истоку, где бог, человек и природа - неразделимо и блаженно слиты.Подойдя чуть ближе к слиянию мотыльков, я подумал, что в объятиях мотыльков есть нечто ангелическое: эдакий четырёхкрылый ангел, у которого на твоих глазах от любви, в бледной пульсации спирали возрастающей скорости, цветут и множатся крылья. Коснувшись этого пульсирующего, карего клубка нежности, кувыркающегося в небесной, синей, колкой траве вечернего воздуха, я совершил... грех, и моё человеческое вмешательство, разбило их рай любви, и мотыльки в ужасе разлетелись, и один из них угодил в солнечную паутинку. Небесная гладь воздуха была чиста, как поверхность спокойной реки, капнула первая звезда, и словно бы рябь звёзды и солнца грустно прошла по миру разводными кругами паутины...Паук, словно сторукий демон, с крестом на спине, похотливо набросился на мотылька, и стал оплетать его сверкающими нитями, словно бы разматывая шёлковый клубок солнца, отчего оно становилось всё меньше и тише светило... Но, странно: эти тёмные, сладострастные ласки паука, это нежное шибари среди неба и звёзд, не вызывало во мне отвращения и гнева, наоборот, в этом я видел всю ту же любовь, пусть и падшую: паук нежно пил мотылька, пил солнце, словно бы томясь по нему и не зная, как иначе его вобрать в себя, чтобы вновь обрести крылатую нежность в душе. Флобер однажды заметил, что на его художественной совести есть лишь один тяжкий грех, лишающий его сна: в "Мадам Бовари" стоят рядом два существительных в родительном падеже: "венок из цветов апельсинного дерева" (une couronne de fleurs d'oranger ) Подобным грехом для меня были вот эти мотыльки и паук, точнее, их эстетически неправильное расположение в небе, среди звёзд.Право, бог - определённо стилист, похлеще Флобера. Мы даже и не замечаем этого греха, а Флобер - видит, создаёт этот грех в той же мере, в какой бог создаёт своё грех с Древом Познания. Флоберу нет дела до мучений Эммы, сиротства её сына, крестьянина с поломанными ногами... его волнует - "апельсиновое дерево". Как это похоже на бога! Его не волнуют дальнейшие века безбожия, Холокоста, Хиросимы, Инквизиции... его волнует "яблоневое древо познания". Бог в этом плане первый абсурдист в мире, и у него, возможно, учился Кафка.В детстве мне представлялся абсурд этого древа так: детская, безопасная комната с цветами и мотыльками на обоях, с жёлтыми апельсинами, похожих на маленькие, счастливые солнца. Всё в этой комнате оббито мягким, чтобы ребёнок не ушибся, и вдруг, ребёнок, улыбаясь, переводит взгляд на стену, около потолка, а там, где замер мотылёк на солнцем, вколочен огромный чёрный гвоздь - зачем? На этом гвозде и повесится можно, и... вколотить его в тело бога на кресте. Чуть позже, читая Кафку, мне до безумия ярко представилось всё происходящее в "Превращении" гротеском грехопадения, расчеловечивания. Отец Грегора - оставил работу, и всё легло на хрупкие плечи сына. Бог тоже завершил работу на 6 день, всё легло на плечи Адама и Евы. Фактически, Адам - первый кафкианский персонаж. Он чувствовал, что обременяет своим существованием бога, который от него чего-то требует, он ощущал в этом древе некую ценность вне бога, и тайно стремился к ней - Евой ( ибо они были одним платоническим, андрогинным целым: возможно, что в "Превращении" выражена эта метафизическая трагедия гендерной раздвоенности, отверженности от семьи и мира, законов природы). И вот, как в повести Кафки, где отец бросил в преображённого Грегора яблоко, бог словно бы тряс древо познания, тряс женским любопытством, осенним ветерком, томлением грядущего: Евой. Адам вкусил сладкую, запретную плоть мира, и, как сказал блаженный Августин, нарушил этим все 10 заповедей, включая главный - гордыню, и этим он отпал от бога ( как и бог от человека, т.к. гордыня не позволила ему признать вину за несовершенное, ибо ещё ребёнок, создание, которое влеклось к неведомому). Так Адам утратил целостность образа и подобия божия: он сначала умер как муж Евы, предав женщину, всё свалив на неё, потом, умер как сын божий, свалив всё на бога-Отца, взрастившего Древо Познания, и, наконец, умер как человек, познав себя, увидев себя обнажённым до сияния смерти и спрятавшись от бога, стыдясь своего метафизического оголения в той же мере, в какой Грегор, стыдясь своей обнажённой потусторонности преображения, спрятался от родителей под кровать. Грегор тоже прошёл эти степени смерти, как и Адам: сначала он был предан матерью ( природой) и отцом ( богом), и умер как сын, потом - предан сестрой, и умер как брат, и, как итог - умер как человек, личность: фактически, в превращении Грегора встретились бог и человек, в свой падшей ипостаси уже не "маленького человека", как у Достоевского, но маленького, жалкого, дрожащего существования: это всё, что осталось в безумном мире от человека и бога, обнявшихся в трепете страха.Так неужели, повесть Кафки - это богоборческий порыв, укор сыновий Богу-Отцу, человечества, доведённого до состояния бесчеловечного, безличного, строящего свои муравейники социализма и капитализма, где Человек заперт в унылых комнатушках и быте, забыв о бытие? Безмолвные небеса стали в итоге обрастать нечто хитиновым, и пауки Достоевского, переловили ангелов, словно звёздных мотыльков. Человек у Кафки бросил последний вызов богу: он осознал себя обузой для бога и мира, и... приговорил себя к казни, к превращению, последнему, смертному. Только представьте: настаёт конец света, бог с ангелами, во всей славе своей, в грозовом, просиявшем облаке, сходит на землю судить человечество, как и Грегор, ставшее человеком в футляре, в хитиновом панцире равнодушия, небоскрёбов, корысти, отчаяния... прикладывает к коллективному виску тёмный холодок пистолетного дула, и.. Что бы посмотреть на этот ошарашенный, растерянный взгляд бога и крылья ангелов, замерших в воздухе возле багрового солнца, продолжая время от времени нервически "моргать" крылом, многие из нас согласились бы стать верующими...Но что-то увлёкся, простите: это всё мои крылья, они влекут меня в тёмные небеса. Так вот, за что мне достались мои крылья? За мою добродетель? Да, спас котёнка, застрявшего под мостом над речкой, рискую жизнью, не умея даже плавать; да, вступился за девушку, когда к ней вечером в парке пристали подонки; да, не умею ненавидеть и держать на кого-то зло, люблю любить, люблю людей, природу... Но это делают многие, почему же крылья - мне? Что любимая скажет, когда вернётся? Что на работе скажут? Да бог с ней, с работой, из дома то выйти - стыдно, нескромно! Да и друзья атеисты засмеют: поссоримся мы самым нелепым образом.Что интересно, осмотрев внимательно крылья, я обнаружил, что все живописцы Возрождения, безбожно ошибались, наделяя ангелов крыльями обычных птиц ( у Фра Филиппо Липпи я однажды даже заметил за плечами ангела - крылья куропатки! Более того, Боттичелли, Да Винчи, выступили в роли Доктора Моро Герберта Уэллса, жутковато спаривая нечто небесное с человеческим. Лишь у нежного Фра Анжелико было интуитивное, смутное понимание истинной природы крыльев ангелов). Оказывается, перья крыльев похожи на нежнейшую, небесную чешую, которая буквально дышала и меняла переливчатый цвет в тон моих мыслей ( более того, когда я приложил к ним ухо, они ласково пели на незнакомом, неземном языке, словно листва райского, вечернего сада). Я бы даже сказал, что перья - были зримой эманацией прорастания мыслей в мир: в моменты томления любви, крылья дышали сиреневым цветом. В моменты печали - были карими, а когда я взял в руки томик Набокова - оперение задышало голубоватым, а с краешку - лиловато-зелёным, и было похоже на газовый цветок конфорки, к которой поднесли в медной ложечке растопленное, словно древесный, яблоневый клей, сердце: всё это было похоже на окрас бабочки Orpheus Orion.Набоков писал, что герою "Превращения" были дарованы крылья, но он просто не успел ими воспользоваться, или... не смог: яблоко, брошенное отцом в спину жука, ранило крылья. Крылья - образ свободы, уязвлённой плодами познания. Сможет ли человек вынести свободу, на которую он способен? Крылатая бездна... Нет, человеческое тело ещё не приспособлено для огненной свободы мысли и чувств. Да и Грегор в своём падшем образе пятищегося существования к тёмным, бесчеловечным, хтоническим истокам жизни, не обрёл бы свободы, а вот умерев... он обрёл настоящие крылья и новую, сверкающую телесность плоти: в некотором смысле, Грегор - это первый великомученик и святой в церкви Природы, в царстве животных и растений.Вроде бы я не умирал в последнее время... Может, внутри меня что-то умерло? Грустным ангелом я сидел два дня и две ночи у окна и на третий день, решился выйти на улицу. Старушки у подъезда, замерев на миг, ошалевши, стали креститься.. Две девушки в саду, забавно хихикнув, спросили, настоящие ли крылья, не с вечеринки ли я возвращаюсь, и просили потрогать. Касаясь тугой, цветущей напряжённости тёплого крыла, улыбки с их лиц куда-то пропали, словно бы соскользнув к их рукам, робко, с какой-то тактильной улыбкой касаний исследующих моё нежно распрямляющееся крыло. В каком-то смысле, это можно было было бы назвать эрекцией крыла, только с той разницей, что обычного возбуждения, с его темно пульсирующими мыслями, у меня не было, но было какое-то небесное, синее желание полёта, вызванное не вожделением, но чистыми мыслями о женщине, её душе, и, как следствие, желании воспарить с нею в небеса, закружившись среди сиреневой нежности стратосферы... словно на поле, покрытому звёздной росой.Странно, вроде и не верю в бога, но в церковь меня потянуло, словно бы в человеке есть нечто, что верит не столько в бога, сколько в небо. Церковь представилась мне в новом виде, словно и с ней произошло превращение, как и вообще с миром: раскачивающиеся колокола, казались мне карими клювиками, выглядывающими из своего гнезда, глотая синеву: вечер слетел к церкви вороном, и кормил птенцов червечками первых, нежно дрожащих звёзд. Во всём этом было нечто божественное, как и в платках женщин на головах, словно коконах, из которых ласково рождалось в мир белое крыло молитвенно улыбающегося лица. Во всём этом, в улыбке лиц, листвы и солнца, был не бог, но любовь - бог, на голубом языке оригинала, без антропоморфной примеси вольного переводчика - человека. Бог был везде, бог был жертвенно и тепло разлит во всём мире, бог, умер как бог, и воскрес красотой и любовью.Зайдя в церковь, встав перед иконой с каким-то ангелом, преклонившим колени перед женщиной в голубом, мои крылья светло расплескались за плечами, и я опалил их о зажжённые свечи. Перья на крыльях, тлели и светились в дрожащем сумраке, и были похожи на новые, не то адские, не то райские свечи любви. Прихожане в страхе стали выбегать из церкви; мотыльки лиц - разлетелись, разорвав коконы платков. Священник, с крестом на груди, прошептав что-то на старославянском, потом, на греческом, а потом на русском, с оскоминкой мата, выпучив глаза и расставив руки, - как если бы он стоял на воротах в Царствие небесное, - выгнал меня из церкви, кинув чем-то напоследок мне в спину ( оказалось, это был смартфон Apple предпоследней модели).Пришлось вернуться домой. Я шёл по вечерним улицам парка мимо сада, в котором чему-то улыбающийся садовник стриг кусты сирени: я думал о Ходасевиче, звёздах... крылья грустно волочились по земле, словно в стихе "Альбатрос" Бодлера. Редкие прохожие смеялись мне в лицо, двое мальчишек, со смехом, наступали волочащееся карее крыло, и тогда моя походка, грустно заикалась. Одна милая девушка в очках с апельсинами в кулёчке, участливо приблизилась ко мне, ласково погладила меня по крылу, что-то тепло, улыбчиво и непонятно, словно бы она была иностранкой, шепнула мне в ухо, и тут же, исподтишка вырвала у меня перо, и крыло закровоточило, закапало... ( было чувство, что она не перо вырвала, а всадила "перо" мне под ребро, чуточку со спины).Заперевшись дома, я открыл в звёзды и мир окно, забрался на подоконник, и уже хотел... из окна ниже, доносилась мелодия фортепиано: Бах - G Minore. Впервые в жизни я не понимал красоты музыки; она казалась мне совершенно чуждой и даже страшной в своей животности, как бывает страшным ночное море, если тыс ним наедине, если оно тебя окружает звёздами наверху, и звёздами, отражёнными в море. Среди звёзд что-то проплыло, робко коснулось тебя... так нежно порой не касается и рука любимой, но как же это мучительно, жутко, словно бы сама бездна тебя коснулась, поцеловала! Но, странно: нечто музыкальное было во всём этом вечере, в нежно ворочающихся камушках-голышах человеческих лиц и тёмном прибое листвы высокого вяза, в проплывающих за окном милых птицах... Захотелось воспарить всей этой роскошью вечера, а не собой! Я чувствовал голод - не ел уже 3 дня, - но чувствовал ужас отвращения к привычной еде, этой вспоротой и расчленённой музыке милых зверей и растений: открыл холодильник, и упал в слезах на колени, закрыв чёрными крыльями лицо - из какого-то загробного, дымного холода, на меня печально смотрела распятая и смолкшая природа. Походив по комнате, завернувшись в крылья, словно в байронический плащ, я выдернул лиловое перо и написал кровью стих:На слепых коленях губ Я стоял в ночи безмолвной. Целовал руками грудь, Твой живот - алтарь любовный. Крылья тлели в бледной тьме Простыней, спины минорной... О, душа моя, поверь, Я не ангел, я - влюблённый! Просто жизнь ножом прошла По спине, по сердцу, слову... Просто кровь искусства шла Из лопаток, рук бессонных Ты прости меня, жена, Превратился я, в томленье, По тебе, по небесам, Что в глазах твоих, замглевших. Руки шепчут Mal du Fleurs, Губы - видят тело в мраке. Простыня крылом цветёт За плечом твоим, над раной... Вернулась любимая... Знаете что странно? Она даже не удивилась, увидев меня, грустно пошутив, что хоть нет рогов, и обняла. Мы с ней сидели на кухне. На плите, на синем огне, закипал чайник. Робко касаясь пальцами "Комнаты Джейкоба" Вирджинии Вулф, лежащей на столике, я рассказывал ей всё, что пережил за эти дни, что я был как в аду без неё... Она снова меня ласково обняла и прижала к себе. Обнял её и я, закутав в тёплый кокон крыльев и перенёс её в спальню. Кокон блаженно и долго пульсировал тихим светом... и, наконец, прорвался, расцвёл как ночной цветок у ласковой пены прибоя простыни. Художник Павел Челищев, этот Набоков от живописи, однажды написал ангелов с крыльями, растущими из груди. Его спросили: ну разве ангелы так выглядят? Бред! А он им ответил: а вы видели ангелов? Я ощущал на своей груди вздрагивающие, переминающиеся, словно бы дышащие ладони любимой, её слова дышали мне в лицо тем сладким, нежно оступающимся, спешным шёпотом женщины в любви, когда она словно бы целует словами и мыслями, для которых не стало вдруг преград и расстояний, залечивая какие-то незримые раны, она ласкала меня словами, тихо проводя прозрачной ладонью тёплого шёпота по груди, губам, щеке и глазам... Я пил её слова, целовал её слова в ответ, целовал карее небо её милых глаз, и... голод мой утолялся; её ладони на моей груди - были моими новыми крыльями, и других крыльев мне не нужно было, и познавать мир без неё - было абсурдно, нелепо. Я лежал на животе, лицом на груди у любимой; над спиною, над бёдрами, острой, счастливой бледностью возвышались женские колени, так похожие в качнувшемся полумраке зеркала на крылья ангелы: зеркало смущенно, каким-то шёпотом отражало странное превращение: два человека превращались в одно многорукое, многоногое, нежное, крылатое существо... Мы лежали на отпавших, облетевших крыльях, словно на райской, осенней, смятой простыне звёзд.- Почему ты так долго не звонила, котёнок? Сегодня мелодия, которая стоит у тебя на телефоне, когда я тебе звоню - Бах, спасла мне жизнь...- Знаешь, меня сильно ранили те твои слова в вечернем парке о .............. . Но потом я многое поняла, поняла тебя, когда закрыв глаза, ты стоял на коленях передо мной, безмолвной и плачущей, целовал мне живот, и просил прощения за этот безумный мир. Ты тоже прости меня.. Я очень тебя люблю.-Ты для меня сама жизнь, Ева ( звук поцелуя в ночи - крыло мотылька, грустно лизнувшее тьму) Слушай, а чтобы ты сделала на месте Евы, если бы услышала, как бог говорит Адаму, что нельзя есть плодов с Древа Познания?- Когда бы ты спал, я бы осторожно встала, пошла к этому Древу, и... срубила бы его к чертям. Бог ведь не запрещал его срубать? Потом подняла бы пару опавших яблок, бросила бы их милой змее и птицам, я бы завалила Древом Познания выход из Рая, и ты был бы только мой, и мы бы как дети, познавали друг в друге девственные, невозможные, звёздные миры. Посмотри на того славного жучка, ползущего по стеклу по звёздам... За окном сейчас холодно. Давай назовём его - Грегор. Ты согласен? Он будет у нас жить зимой, мы будем его кормить с рук, как кормят любовь или сердце... Знаешь, смотря на некоторых животных, мне кажется, что не одни Ева и Адам вкусили плод от Древа Познания, вот только они успели ещё вкусить и от Древа Жизни, и потому их молчание - это трагическое молчание бога и ангелов, познавших мир, знающих грустную тайну конца человечества и мира, потому они так и ласковы к людям. Roberto Ferri - влюблённые

История

Превращения обложек повести Кафки

Однажды на своих лекциях Набоков достал из своего портфеля блестящую книжку серого цвета и, вытянув её перед собой, слегка поморщившись, словно она была радиоактивная или заразная, обратился к студентам : вот "это" пришло мне по почте сегодня утром. Это дорогое издание "Превращения" Кафки", переводчик которого заменил "гигантского насекомого" в оригинале известной начальной фразы, на "таракана". Тут Набоков скривился, словно бы съел что-то отвратительное, и взволнованным голосом проговорил : "даже служанка Замзы достаточно разбирается в этом, чтобы назвать его навозным жуком!" К слову сказать, студенты на экзамене Набокова, безупречно ответив на все вопросы, могли получить неуд лишь за то, что, например, посчитали жука из "Превращения" - тараканом. Давайте посмотрим на различные обложки "Превращения" из самых разных стран, составив рейтинг самых необычных, стильных, и рейтинг самых пошлых обложек, которые Набоков, вытянув в руке перед собой, поморщился бы так, словно держит перед собой что-то грустно "скончавшееся", просроченное из холодильника.Дальше...1) Довольно оригинальная французская обложка, чем-то навевающая мысли о "Превращении Доктора Джекилла и Мистера Хайда". Так и кажется, что самое страшное уже начало происходить с человеком, уже безумно и жутко изменились его лицо, руки, ноги... но мы пока ещё этого не видим, человек и сам боится в это поверить, закрыв глаза, боясь на себя взглянуть, но он вот-вот повернётся к нам, и словно бы прокричит немым ужасом взора : боже, кто я? что со мной стало!?" 2) Очень тонкая обложка : обнажённый, бесконечно-ранимый человек, в плену у своих страхов и ада мысли. В каком-то смысле, это тёмный негатив ада мысли и жизни : зверь в человеке ( кто сказал, что это обязательно животное, а не насекомое? в демонологии - насекомые, первые помощники Дьявола) и человек, поменялись местами. Зверь вырвался на волю, а человек - занял его место, где-то в застенках души. Кто его разглядит теперь? А кто боялся раньше разглядеть зверя в себе? 3) Довольно странная на первый взгляд обложка, но с совершенно набоковским блеском. Человек, наедине с ночью. Ночь в человеке - стала невыносимо близка и зрима, прохладно приблизившись к сердцу человека. Лишь человек и ночь, во всём мире, и ничего лишнего. Белый платок на продрогшем от озноба ужаса и звёзд, похож на некий кокон. Кто спустится сейчас на паутинке павшей звезды к нему? 4) Как тут не вспомнить андерсеновскую сказку "Тень"? Наша тень, наше тёмное проявление и бездна, всегда с нами, но мы боимся заглянуть в неё, ибо боимся увидеть ответный взор. Но тень может и покинуть нас, словно в сказке, а потом - пленить, сделав нас своей бледной тенью. 5) Немецкий театральный минимализм просто прелестен. Несчастного героя уже не видно, словно его уже и нет, но в душном, клаустрофобическом сумраке комнаты пустой стул возле окна, за которым звучит музыка, к которой с надеждою однажды полз Замза в своём бесчеловечном облике, уже почти не помня, что это, почти боясь её, как человек иногда боится сильной красоты, её остро вспыхнувшей бездны в лице женщины ли, книги, заката... Такая красота может не только спасти, но и убить. Призрачное бытие Грегора в его рабочих поездках, с пустыми и холодными комнатами, уже похоже на мытарство души после смерти, а тут - словно сон во сне, смерть в смерти. После ночных кошмаров, Грогор в самых разных и призрачных комнатах садился в рассветном сумраке перед окном на стуле, и словно есенинский герой, спрашивал себя и пустое, холодное небо : "кто я? что я? только лишь мечтатель, синь очей утративший во мгле.." В этом есть что-то чеховское : сейчас вот-вот войдёт служанка, или новые жители, и вынесут этот забытый всеми стул, на котором сидел Замза, смотря на музыку и вишнёвое дерево за окном, смотря на свободу и красоту, утратив красоту и свободу в себе. 6) Немцы опять в своём репертуаре. Безусловно, у каждого есть свои "тараканы" в голове, но иногда, как в случае с некоторыми из нас и со всеми героями Кафки, кажется, что "тараканы" есть в голове и у самих этих "тараканов". Игривое смущение человеке. Глаза словно бы двигаются, сейчас отвернутся, и опять повернутся на нас. Человек переживает всё это превращение с ним как некую странную простуду или кашель : простите, мол, что "болею" не как вы. Как могу, так и болею, надеюсь, что это пройдёт. Очень надеюсь. Апчхи... ( жуки и прочие насекомые разбегаются из его рукавов, головы, ботинок... Снова отводит в смущении глаза) 7) И снова гениальна обложка от немцев. На этот раз оформители прислушались к Набокову, изобразив жука навозника. Набоков писал : "Бочкообразный скарабей, жук-навозник с надкрыльями, но ни сам он, ни его создатель не догадывались, что всякий раз, когда служанка, прибирая комнату, открывала окно, он, вылетев в него, мог бы присоединиться к своим собратьям, весело катающим навозные шарики по проселочным дорогам." Эта мысль дивно продолжает и обложку со стулом возле окна, и самого жука, словно бы ползающего по страницам написанного о нём же рассказа. Так и кажется, что когда Кафка писал эту повесть, то по столу однажды промелькнула тень некоего насекомого, от которой писатель болезненно отмахнулся, как от наваждения, отбросив при этом на пол исписанный листок. Кстати, набоковские "жуки навозники, катающие шарики", отсылают нас к мифу о Сизифе. Грегор вёл бессмысленную жизнь, влача на гору однообразных дней своё тяжёлое сердце. Он умер, и вот, на "том" свете он обречён делать то же самое, но в карикатурном виде. И на том свете ад Грегора продолжается, словно никакого неба и нет. Это самая экзистенциальная обложка. 8) Почти набоковская обложка. Студенты у Набокова, должны были точно знать, сколько дверей и комнат в повести Кафки. Тут почти энтомологическая анатомия комнаты, с её "дверями-надкрыльниками". Комната-жук. Комната, с состоронним взглядом не то души покинувшей измученное тело, не то со взглядом Грегора, ползающего по потолку. Не хватает только попавшей в "объектив" жуткой тёмной ножки Грегора. 9) Хоть и противненькая обложка, но дивной символикой лабиринта рождения - перерождения - и смерти. Целая радуга перерождений и смерти. Порочный и замкнутый круг отрицания в себе и в ближнем "зверя", и желания его раздавить, не понимая, что раздавишь с этим не только ближнего, но и себя. Набоковско-Борхесовские лабиринты... 10) А почему бы и нет? Это уже похоже на мотив сказки о красавице и чудовище. Семья, сестра Грегора, увидела бы за мерзкой внешностью брата его милую душу, поцеловала бы его, и жук, как и полагал Набоков, имеющий за своими надкрыльниками прозрачные и лёгкие крылья, претерпев новое превращение, вспыхнул бы в воздухе радужной точкой, бабочкой, вылетев в синюю высоту неба. По крайней мере, в бабочку могла превратиться душа умершего Грегора. Тоже ведь, превращение.. 11) Завершить рейтинг самых оригинальных обложек хотелось бы необычно. Фотография надгробия Кафки - похожего на белую постель, - вполне могла бы быть обложкой. Это последняя стадия "превращения" человека. Вот только, в кого? Далее следует рейтинг пошлых или забавных обложек1) Ну, что тут сказать? Если бы отец Грегора зашёл в его комнату и увидел "это", то со словами "да ну нах..р!", в ужасе закрыл бы дверь. Колорадский жук!! Знал бы в детстве, кого я собирал в баночку, обязательно выпустил бы их. 2) Если честно, то не совсем понятно, что это за "Превращение" такое. Больше похоже на какую-то запретную иллюстрацию к какому-нибудь Жану Жене. Вот Грегор бы удивился, если бы однажды утром проснулся чуточку "другим". Тоже своего рода, превращение, да и больше понятно почему отец гонялся за Грегором, кидаясь в него яблоками... 3) Да-да, вы не ошиблись, это жук олень, хотя оленем можно было бы назвать скорее оформителя обложки. Просматривая обложки разных стран, я насчитал около 30 видов жуков. В какой-то миг это стало даже забавным В конце-концов, рассказ Кафки, как и искусство в целом - это великое зеркало, в котором каждый видит то, чего в нём больше. Оформитель данной обложки - олень обыкновенный ( забыл как это будет на латыни) 4) Тут уже что-то личное их жизни оформителя : жук усач. Превращение случилось неожиданно, хорошо, что не в постели с женщиной ( просто ужас : засыпают мужчина и женщина нежно обнявшись. Женщине снится что-то жуткое, холодное. Одна просыпается в ужасе, чувствуя, как по её груди что-то ползёт... Достоевский назвал бы такое жука "сладострастное насекомое". Испанские монахини в средние века называли "то самое место" у мужчин - "дьявольским насекомым - пауком". В иных их жутких и жарких снах, "оно" вполне могло покидать мужчину и самостоятельно проникать к ним в келью сквозь узкую щель под и так не запертой дверью. Комната жутко оживала тенями и пауками, словно в кошмарном сне Свидригайлова о "баньке с пауками" на том свете. Какое преступление совершил униженный и оскорблённый Замза? Он убил, загубил свою юную жизнь. Наказание за это бывает ужасным. 5) Вам не показалось : это действительно комар. При всей нелепости обложки ( в этом смысле повесть Кафки могла состоять из 1 страницы, ибо открыв дверь в комнату Грегора и никого там не увидев, отец мог легко шлёпнуть сына, севшего к нему на лоб), в этом есть нечто автобиографическое, о чём скорее всего не знали оформители. Однажды Кафка ночуя в какой-то провинциальной гостинице, вызвал хозяйку, пожаловавшись, что у него в комнате - клоп. Во всей гостинице их не было, а в комнате у Кафки, был, причём, один, словно бы он материализовался из его головы, смутно, черново думающей об идее "Превращения" и о "кровопийцах" семьи Грегора. Кроме того, однажды утром 1917 г. Кафка проснулся у себя в постели кашляя кровью. Это был туберкулёз. Кафка словно бы с кровью выкашливал свою несчастное сердце и боль жизни. В это время у Кафки так же были мысли о суициде. Кто из нас, словно иные дети, не думал о том, что вот мы сейчас умрём, или превратимся во что-то ужасное, такое сделаем со своей жизнью, что все друзья и родные пожалеют и нас и о том, что сделали с нами? По сути, творчество Кафки - это лабиринты одного самоубийства. 6) Знаете что за "насекомое" на этой обложке? Это картина поэта Уильяма Блейка - дьявол, или "великий красный дракон". Грегор, может и хотел бы превратиться в могущественного дьявола, но превратился в нечто иное. Нет, именно к этой обложке больше подошли бы слова отца Грегора, открывшего комнату : "Ну нах..р!!!". Хлопок закрытой двери и подоткнутый под ручку тот самый стул, чтобы "оно" не вышло. 7) У замечательного режиссёра Дэвида Кроненберга есть фильм 1986 года - Муха, о превращении человека в муху в устройстве для телепортации. Человек заходил совершенно голый в стерильную "капсулу", и происходило перемещение в другую капсулу, стоящую рядом. Но однажды в капсулу с человеком залетела муха. Их днк смешались. Символизм прост - правда, оформители обложки об этом скорее всего не думали : наши мысли, влияют на наше бытие. Иногда не только материя определяет сознание, но и наоборот. Есть в нас такие грязные, насекомные мысли, которые формируют не только нашу душу, но и тело нашей жизни, обезображивая его, прорастая в него. Как сказали бы в Индии - человек есть то, что он думает. Забавно, что Кроненбег однажды заметил, что удивлён тем, что родные Грегора не удивились жуку в комнате, не подумали даже, что он съел несчастного Грогора, мол, у них нет воображения. Но дело не в воображении : кого они видели в Грегоре, при его людской внешности, того же увидели и при его превращении. 8) Пошлейшая обложка, больше похожая на рекламу по средству борьбы с насекомыми. Многие обложки к "Превращению" выглядят так мерзко ( есть даже тупо сделанные фото тараканов), что хочется взять мелок "Машенька", и замазать все эти обложки к чертям. 9) И вот как это назвать? Это больше похоже на лампочку Ильича, причём, "Ильича" под психотропными препаратами, ну, или "прошедшимся" носом по белой дорожке от мелка "Машенька". Во всяком случае, в мавзолее с Ильичом довольно жутко остаться наедине : вот-вот в кого-то превратится, проснувшись а-ля панночка Вия, и начнёт летать в гробу по мавзолею : тут уже не поможет и мелок, которым захочется очертить вокруг себя круг. 10) Тут можно сказать только одно : если бы Грегор превратился вот в это чудо, с блестящим спинным панцирем, похожим на пронзительные глаза кота в сапогах из Шрека, то семья Грегора просто растаяла бы от умиления, и все жили бы мирно и счастливо. 11) Оригинальная обложка, отсылающая нас к "мыслителю" Родена. Руки и ноги составляют подобие песочных часов, в которых тает жизнь человека. Человек словно заколдован, и за отведённое ему время его должны полюбить таким, каков он есть, что в нём есть, что есть в каждом из нас. Тень, душа, отбрасываемая на стену, кривляется, тоже мысля о чём-то. Тут уже трагедия несчастного жука, которому приснился кошмар о том, что он стал человеком.

История

Интересно, а как бы могли написать "Превращение" другие писатели?Толстой. Однажды утром, Иван Ильич Замзов, проснулся со странным чувством пустоты и боли в неповоротливом и странно изменившемся теле. Мимо, хлопая дверями, равнодушно проходили члены семьи.Набоков. Войдя утром к Замзе, его сестра не заметила в комнате никого. Она открыла окно, из за которого доносилась музыка, и тут же, в солнечный воздух выпорхнул из комнаты мотылёк, тепло и нежно коснувшись её плеча.Гофман. Дождь за окнами разбудил семью Замзы пораньше; и каково же было их удивление, когда открыв комнату Грегора, они увидели на постели, свернувшегося клубочком и сладко посапывающего котёнка. И зачем Грегор притащил его сюда - сказала мать, и вышла. Сестра стала ухаживать за ним, а на следующее утро, отец обнаружил свои тапки "испорченными".Достоевский. Душный сумрак комнаты, похожей на ад, в которой ползают огромные насекомые и пауки. В темноте, под кроватью, прятался и сходил с ума маленький человек.Чехов. Андрей Ефимович Замзин, лежал в своей палате, тихо сходя с ума от ада одиночества и невозможности докричаться до мира людей, словно они были совсем другими существами, смотревшими на него как на презренное насекомое. Пустым, холодным светом лампочки освещается комната, в которой мёртвым лежит тот, кто когда-то был человеком. Пришли медбратья, взяли его за руки и за ноги, и вынесли в ночь.Стивенсон. Доктора Замзу снова мучила бессонница : он знал, что ночью опять превратится в кошмарное существо, наводящее ужас на город.Борхес. Дон Замза проснулся в 16 веке в камере приговорённого в казни. Его обвиняли в колдовстве. Его много в чём обвиняли... Но Замза был спокоен, ибо знал, что ночью он уснёт, и проснётся в теле совсем другого человека, в какой-нибудь славной Чехии, веке эдак в 20-м, и потому, его интересовало лишь одно : кто утром проснётся в теле несчастного Дона Замзы?Де Сад. Проснувшись, Камилла сладко потянулась, перевела взгляд туда, где должен был лежать её любовник Замзье, и... вскрикнула, ибо увидела рядом с собой самого настоящего, мерзко сопящего козла, укрытого по бородку одеялом.Эмили Мэнсфилд. Одним прекрасным утром, двери комнат открылись, и робко выглянули четыре странных мордочки, шевеля тёмными усиками. Взгляды пересеклись. Гнетущая тишина. Одна за другой, с шумом захлопнулись двери.Сартр. Испания 20-го века. Идёт война. В сумраке комнаты томятся четверо военнопленных. В тишине раздаются странные слова некоего Дона Замзы : " Где я?. Я не должен был здесь оказаться. Это не Чехия! Я - здесь, но я же умираю сейчас где-то в 16-м веке в Испании! Боже, как же абсурден мир...Гоголь. Говорят, что в каждой женщине есть толика ведьмы... Однажды, панночка Замзенко проснулась среди цветов после непродолжительной смерти, потянулась, заметила наверху стены что-то сверкающее, и словно насекомое, не замечая того, полезла по стене. Оглянувшись, она увидела, как внизу, среди свечей, её обезумевший муж, в спешке чертит мелко́м М̶а̶ш̶е̶н̶ь̶к̶а̶ круг возле себя, приговаривая шёпотом : " я так и знал! я так и знал!!"Гессе. Китайскому философу Чжуан-цзы, приснился кошмар : ему снилось, что он безобразным насекомым бегает по опустевшему дому... Проснувшись, философ подумал : мне снилось, что я насекомое, или же насекомому снилось, что оно - это я ? И кто из нас раньше проснулся, заняв место другого?В некотором смысле, это было не так уж и важно, а важно было то, что много лет спустя, бабочка порхала в пустом и полуразрушенном доме, в котором когда-то жил Чжуан-цзы, и ей снились странные сны...

Превращение

Купить книгу:

Все книги автора: 10

Цитаты из книги: 25

Истории и лайфхаки

Носик (зарисовочка)

История одного пробуждения

Превращения обложек повести Кафки

История

Скачать бесплатно книгу

Комментарии2