Честно говоря, я не собиралась читать новый роман Пелевина: "объелась" им в нулевые. Но в недавнем выпуске "Собеседника" прочитала интервью Егора Кончаловского, где интервьюер-женщина косвенно цитирует роман, а Егор с ней соглашается. Ирония заключается в том, что Егор Кончаловский - один из упоминаемых в романе персонажей. Точнее, не он сам, а его родственник. И даже не персонаж...
Интеллигенция должна выгуливать традицию. Ее инструмент — совок и поводок. Не будучи потомственным интеллигентом, я следую именно этому правилу в надежде, возможно, тщетной, быть допущенным до платана, подобно флоберовскому Мато. Мне хочется в это верить. Не обличать и лицемирить, как номенклатурная пристройка на воле нашего отечества, а водить и показывать — к этому стремились все помыслы мои и просьбы к провидению.Пищей современности нашей явилась журналистика, прикрытая литературой. Жажда общения со словом иссякает, маргинализируется и становится стилем. Меня увлекают технологии. Я произношу слово “контент”. Мне кажется, — говорит мне Н., — в критике уже нет настоящего читателя, поэтому когда в ты натыкаешься на канал в Телеграме, который ведет именно такой читатель, вдумчивый, серьезный, отзывчивый, — она делает сообразную этим эпитетам паузу и продолжает, — это, наверное, счастье. Я не согласен, конечно, особенно со словом “телеграм”, но когда происходят совпадения, я теряюсь. Так было и тут. Я выключаюсь на слове “счастье”. Слушать Быкова — это счастье, вспоминаю я комментарий одной неизвестной мне особы к одной известной мне лекции. Такова предыстория всех моих опытов со словесными танцами. С перекрестка случайно хлопнувших в ладоши фраз. Так я решил стать читателем-счастьем, его эквивалентом.Технология — путь раскрашенной очевидности. Современность называет это сервисом. Счастье в таком случае — тоже сервис, только ментальный. Наш разговор и встреча с Н. пришлась на мои отношения с голосовым помощником Алисой и ее братом по ИИ репликой Оккие-Доккие, к сожалению, не знавшим русского языка. С их помощью я хотел написать рецензию на последний роман Виктора Олеговича Пелевина. Но моя затея не удалась. Реплика не интересуется книгами, а Алиса выдала за себя Галину Леонидовну Юзефович, в чем, конечно, была мной уличена. Желание мое объяснимо: как вы знаете, главный герой романа — текстовый алгоритм. Затереть неудачу пришлось осторожно: я стал читать "Июнь" Дмитрия Львовича Быкова, автора самого большого выпущенного в Виктора Олеговича ежа. Так мысль об одном событии пересекает движение другого, совпадение событий обучает тростник речи. “Паттерн,” — поправляет меня Порфирий Петрович. “Отчет,” — произносит Корастышевский, и усы его разъезжаются в улыбке, как разогнавшийся сегвей его автора. Счастья я не испытывал. Но задача моя служебная, и я вытянулся в струну, нужен был третий импульс. Импульс звучания.Движение образуется тягой к воскрешению. В этом смысле шаг — всегда основа ритма воспроизводства. Но качество этого воспроизводства остается вне фокуса. Качество тяги механизма характеризуется пробегом. Потому что механизм должен вращаться, — говорил мне В.П., — когда-нибудь все напечатают, вопрос в том, кто, когда и кого, но и это уже неважно. Он был прав. Через семь лет его фб-посты стали книгой. А тот разговор моими мыслями. Процесс — это размер звука. В журналистике/литературе звук создается критической массой отголосков. В какой-то момент кажется, что звук этот и есть сам процесс, уверенность критики создает еще большую иллюзию развития, до тех, впрочем, пор пока перед глазами не вырастет сам механизм. Или, по-нашему, технология.Я стал читать отзывы на iPhuck10 изумительнейших женщин (нас познакомила Алиса) — Галину Леонидовну Юзефович и Анну Анатольевну Наринскую прежде всего — и они были комплиментарными. Моя точка сборки, настроенная, как вы можете судить, на совпадения давала, кажется, сбой. Я, по старой привычке, настраивал гитару по гудку телефонной трубки, струна тянулась, но звук не подстраивался, не совпадал. И вдруг: трубка заговорила. Вот что я могу, — произнесла Алиса. Струна, наконец, звучала как надо. — Или просто поболтаем, — ответили мне ГА и АН. Почти наш знакомый Аэм-Дээм, нужно было подстроить басовые струны. Тюнером выступил неожиданно выглянувший из прекрасного далека Борис Кузьминский с “ведомостным” отзывом: стало понятно, что Пелевина нужно мерить Быковым, дискурсморгеном его романов от абрисного Анонимуса из Любви к трем цукербринам до целиком угадываемого Порфирия Петровича из Iphuck10. Вот так все и сложилось, ладоши хлопнули.Их называют главными романами осени. И это верно, прежде всего, потому, что созданы они обладателями самых многочисленных писательских фанклубов. Это дерби, матч между командами одного города, во-первых, и, во-вторых, это витрина всей нашей сегодняшней поп-словесности. Что же, литература как спорт. Мне нравятся подобные аналогии. Это русский хоккей, игра с традицией, достойная лишь нескольких северных стран.Быков говорит об анекдоте. Мол, рассказывать одно и то же глупо, слушать неинтересно, но если послушать все-таки, то на десятый раз даже может понравиться. Он прав. Iphuck10 — это прежде всего скучный роман. Но его скука заложена в его интенции: это роман об алгоритме, а алгоритм — это статика, веселого там мало. Я думаю, Пелевин долго к этому шел. Он создает редимейды, объекты, которые живы только в определенном месте, это вполне дюшановский жест — вернуть книгу, дать ей музейную жизнь. И в этом смысле, видимо, анекдот тут вовсе не случаен: редимейд тоже начинался с анекдота. Неслучайно и то, что Дмитрий Быков называет “суконно-фейсбучным языком”. Авангард — шаг без поступи, язык будущности, скучный, но ведь и жизнь похоже тоже скоро будет редимейдом, или технологией, или хлопком в ладоши. Это имлицитный сюжет любого редимейда: он делает собой любую жизнь. IPhick10 высказывал мой собственный незамысловатый сюжет, да и не только мой. Есть ли у него альтернатива? Есть ли в этом счастье? Я стер Алису из телефона, удалил реплику.Быков в своей рецензии говорит, что и он не лучше. Это тоже правда. "Июнь" — это 3 интеллигентских анекдота о том, что время сводит человека с ума. Логика сюжета традиционная (совок и поводок, мы помним): прошлое объясняет настоящее и — отчего-то — помогает видеть будущее. Алгоритм гниения ясен, война не спасет. Форма свободная: разговор, болтовня с поперечными лицами, с собой, в сутолоке, в толпе вся невыносимость матрицы жизни. Мы помним: стилем стала публицистика. Два лучших романа осени, наш разговор происходит зимой. Один продолжение другого, без ежей ясно: мы читаем одну и ту же книгу. И, кажется, это входит в понятие редимейда, ритуала, хоровода, ярмарки Нон-фикшен.Моя история должна быть веселой. Я извлекаю из себя все паттерны, но метро не становится быстрее, снег тает, место на диске заканчивается. Мои колени развинчиваются не от стихов, и не от веселой важности услышанного. Я пытался вырастить мыслящий тростник, настроиться. Не вышло. Меня держит за руку жена. Ее имя — это два слога. Мой младший цокает языком, старший хлопает в ладоши.-- Этот текст написан специально для проекта Солома.@solomatoday во всех соцсетях, Дзен и Телеграм.
– И чем этот гипс замечателен? – Главным образом своей стоимостью. Гипс ценится даже выше, чем балтийский туннель. В смысле поздний прибалтийский соцреализм, а это очень редкое и дорогое искусство. – Насколько все это дорого? – По-разному, – ответила Мара. – Но обычно суммы сделок исчисляются миллионами. "IPhuck10" Пелевин - Разве не вы, доктор Андерсон, сказали однажды, что вся театральная энергия викторианской Британии ушла не в драму, но в роман? "Лжец" Фрай. Это для себя, зарубка на память. И как констатация совпадений, с которыми сталкиваешься в читаемых одновременно (или почти одновременно) книгах. Пелевинский "Айфак" прочла пару недель назад, а совсем только что "Лжеца". Между книгами языковое, географическое и временное в четверть века расстояние. И у героев ничего общего, за исключением несколько экзотических (хотя приемлемых по нынешним временам) сексуальных экспериментов; интеллекта много выше среднего; и некоторой доли участия в происходящем искусственного разума. В обеих книгах имеет место подделка артефактов. которые могут быть оценены в астрономические суммы. У Стивена Фрая это скорее носит характер литературной мистификации: куратор ГГ, профессор Трефузис, поймав студента на попытке плагиата, дает ему задание сделать что-то свое, что можно было бы оценить, как оригинальное и яркое. Неважно в каком жанре. на какую тему и какого объема. Главное - чтобы такого прежде никто не делал. Адриан пишет ни много ни мало роман "Питер Флауэрбак", который выдает за чудом найденную рукопись Диккенса. Акценты в произведении сильно смещены в направлении гомосексуальных привязанностей между персонажами, что неминуемо должно поставить под сомнение авторство. Однако это настолько безупречная стилизация под диккенсов стиль, что научный мир на какое-то время введен в заблуждение. А торжествующий автор под шумок затаскивает в постель молодого человека, в которого давно влюблен и позаботился вывести его в своем романе в качестве мальчика-проститутки - силами студенческого театра произведение немедленно адаптируют к постановке, ставят, и главная роль достается авантюристу Адриану (не нужно уточнять, кто играет жертву викторианского мужеложества?) У Пелевина несколько иная картина. Тут безупречно спланированное и технически оснащенное предприятие по производству подделок "гипса" - так в романе называют современное нам искусство, все эти перфомансы. мобы. инсталляции и иже с ними. Действие в недалеком будущем, когда, как следует из эпиграфа, гипс стоит баснословных денег. Вдохновительница авантюры Мара Гнедых (Маруха Чо) с компанией единомышленников, талантливых программеров, создает виртуальную вселенную. куда помещается искусственный интеллект, подвергаемый жестокими творцами многим моральным пыткам (а хотите я его стукну и он станет нежно-фиолетовым в крапинку), чтобы страдание переплавлялось в творчество, аутентичное столь дорогому гипсу. Стоит уточнить, что персонификацией ИИ стала девушка. с которой беспринципная Мара вскоре вступила в сапфическую связь. Вот как-то так. Удивительно все совпадает. Любовь, гомоэротика, подделка артефактов.
"О видах любви" - называлась лекция, на которую в старом анекдоте граждан заманивали, чтобы в очередной раз рассказать о любви коммунистической партии к советскому народу. Теперь иные времена: любовь женщины к женщине (пришедшая к нам, по версии лектора, с порочного востока), мужчины к мужчине (с порочного запада), всевозможные методики самоудовлетворения и некоторые совершенно экзотические - утратили статус табу, говорить о них можно свободно. Да что-то не хочется. Вернее не так: говорить можно, за это тебя не побьют камнями, но не нужно. Как испокон веку не принято обсуждать интимных подробностей происходящего между людьми.Приняв право других выбирать сексуального партнера по обоюдному согласию, мы естественно приняли и практику умолчаний, возможно даже более отстраненное отношение, чем в случае традиционного партнерства. Потому что существует ведь целый пласт литературы, основная задача которого подробно осветить на какое место ее фигуры упал его пылающий взгляд, по какому скользнула жаркая рука и как она прильнула к его восставшей плоти. Я о дамских романах, в которых сюжетные коллизии на вспомогательной роли, рулит софтпорно, что не мешает им оставаться в зоне легитимности. Серьезной литературе тоже случается заглядывать в спальню, но ненадолго, в особо напряженные моменты и без оглушительных подробностей. В книгах о любви однополых партнеров и такой уровень откровенности чрезмерен, а интерес воспринимается похождениями слона в посудной лавке. Очаровательный пример - сцена из "Белых зубов" Зэди Смит, в которой в дом супругов-писателей приходит тетя друга их детей со своей партнершей (подругой, возлюбленной?) Визит с целью обсудить перспективы образования детей; в определенный момент что-то идет не так и мама-писатель брякает: "А как вы занимаетесь любовью? Кто сверху, кто снизу, какие-то приспособления используете или так обходитесь?" И у всех присутствующих одна мысль: "Вот идиотка!" Это привычное положение вещей, не станем учитывать недоброй памяти Уильяма Берроуза, который один по среднестатистическим показателям перекроет всю гей-литературу как бык овцу (но его писания назвать порнографией - обидеть порно - визг бешеного пса). Так вот, тем более неожиданно было встретить в трех книгах, читаемых одновременно, откровенные подробности. Iphuck10 Пелевина, глава "Бейонд", исполненное томительных страстей описание совращения офицера вермахта французским режиссером Франсуа Трюффо с использованием (ужас-ужас!) в качестве примнки Жана Марэ.Стивен Фрай "Гиппопотам" сцена застольного разговора в имении Логана, где старый педераст Оливер с невероятной скабрезностью смакует описание своих похождений на венецианском биенале: "У него была такая - все застыли от неловкости - Елда" (оркестр, урежьте марш). Клайв Баркер "Книга крови", эпизод In the Hills, the Сities, два приятеля-гея путешествуют по Югославии, один страстно любит осматривать церкви и монастыри, второй предпочитает более прозаические радости местной кухни и городские увеселения. Напряжение, вызванное взаимным недовольством, снимают спонтанным сексом в придорожном лесу. И, в общем. без ханжеских умолчаний. Я тут сейчас так подробно о гей-теме, но есть еще кое-что, объединяющее три книги, написанные в разное время и в разных странах безусловно талантливыми харизматичными людьми. Зоофилия, о.боги мои, видно я недостаточно продвинутый пользователь, нет человеческих сил на подробности. Пелевин - "Блонди" - Фюрер и его пес; Фрай - эпизод на конюшне и неявная, но пронизывающая порочная сексуальность в Pig Blood Blues Баркера. Довольно, пожалуй.
Давно думаю, но вот, прочитав Пелевина, можно и попробовать сформулировать. Тут несколько пунктов, попробую понятно все связать.Отечественная литература нулевых стала стремительно утрачивать территорию, или genius loci — дух места, недаром, допустим, пелевинский же Чапаев — “роман, действие которого происходит в абсолютной пустоте”, т.е., иными словами, хронотоп будто распался, оставив литературе только хронос и утратив отчего-то топос. О причинах говорить не будем, но пред нами свершившийся факт. От нулевых к десятым — рефлексия по поводу времени, сначала современности, потом истории, а теперь и будущего.Подобный дисбаланс, конечно, сказался на структуре литературы. Фокус с содержания перместился в календарь: премия-выставка-новыйсорокинпелевин. Процесс литературы стал важнее всего остального, так, в общем, утрачивается самостоятельность ландшафта культуры, его, если угодно, самость. Но что же стало с топосом? Я решил составить компас русской литературы и пометил каждую сторону света точкой имени автора. Вот что у меня получилось.Три стороны сложились идеально. Север — Сорокин. Юг — Лимонов. Запад — Пелевин. На Восток я изначально ставил Бакина, но этот автор явно больше полюса. И в отличие от названных трех уже неподвижен. Бакин — это фокус полета, стихия нисходящего языка, а нас интересует язык локуса, его почвы. Я назову Бакина богом литературы, и даже не побоюсь ошибиться.Кто же тогда? Юзефович, хм, да, но вряд ли, это писатель сложной, но не общей лакуны, мне так кажется. Голованов? Точно меньше полюса, хотя его внимание к локусам очень ценно, а роман “Остров” — действительно очень сильный роман. Тогда — Чижов. Но. Есть сомнения. Прежде всего, потому, что пока Чижову не дали раскрыться, а полюс — это всегда распахнутость и очевидность. Т.е. самая сложная комбинация.Больше подходящих кандидатов я не нашел — и компас получился почти на четверть испорченным. Так подтвердилась еще одна моя давняя мысль: восточные практики, особенно китайской литературы (в частности, проза сяошо — но тут нужно спорить) — это универсальный рецепт для оживления литературы, способа ее воскрешения. А пока же названная конструкция вынуждена будет, увы, валиться в сторону северо-запада.-- Виктор ПучковТекст создан в рамках проекта СОЛОМА. @solomatoday во всех соцсетях и Telegram
Если захотите пошалить и привести в ужас экскурсовода, спросите его с умным видом разглядывая очень известную и очень дорогую картину: «а собственно кто дал санкцию называть эту картину произведением искусства?». Продолжать нужно тезисами из объяснений Мары для Порфирия про гипс.
На двусмысленные комплименты лучше не реагировать.
Убер к нам уже ехал, и я сфокусировался на афише «Бронепоезда 14–69». Раз уж я вставил его в роман, следовало выяснить, что означает это 14–69, чтобы не дразнить читателя не относящимися к сюжету загадками.Через секунду все стало ясно.Несомненно, это была вариация на тему кода 14/88, равно популярного в Североамериканской Конфедерации и у прибалтийских нациков. «14» указывало на цитату из супремасиста Дэвида Лэйна («We must secure the existence of our people and a future for white children»[6]), а «88» – удвоенная восьмая буква алфавита – означала «Heil Hitler». Код обычно вписывали в другой расхожий символ белого супремасизма – так называемый «белый квадрат».Замена «88» на «69» была понятна. Европа Европой, но референции к Гитлеру вряд ли когда-нибудь станут популярны в России. «69», с другой стороны – классический мем, указывающий на обоюдный орально-генитальный контакт, который по самой своей природе может быть только консенсуальным.Видимо, архитекторы русских смыслов пытались осторожно сообщить человечеству, что последняя белая территория Земли осознает себя в этом качестве, но настроена мирно, отвергает расизм, фашизм и ксенофобию, предпочитает решать вопросы полюбовно и готова при необходимости к компромиссу.Какая, если вдуматься, гармония и благодать – не хватает только гипнобалалаечной трели. Но все же никому и никогда не надо забывать про центр тяжести этой смысловой секвенции – слово «бронепоезд».
Комментарии8
Приключения полицейского автоматического алгоритма Порфирия и Марухи Чо. Мощная ирония на гипсовый век искусства
Мое первое знакомство с Виктором Пелевиным, надеюсь, и не последнее. Искрометный юмор, прекрасное повествование.
Первую половину книги было интересно читать. Дальше пошел полный и бессмысленный треш. Дочитывать не стал.
Книга супер. Больше всего понравилась ирония автора над самим же собой и его «творческим» смыслом жизни.
Шикарная книга, шикарный Пелевин. Не удивлюсь если в будущем данный шедевр будет почитаться как гипс который за дорого уйдет на аукционе)
стих роза люксембургская, тьфу... ветровская в конце романа, наверное, хороший знак для нас, читателей...
Сначало интриговало (особенно после восторженных рецензий), потом напоминало фанфик, в конце просто стало скучно.
Отдельная пятерка за "Осенний спор хозяйствующих субъектов" и "Емелю разнообразного".